– Тут не могу согласиться, товарищ маршал, – я подался немного вперёд, заставив напрячься контрразведчиков. – Протокол «Плен» сожжёт мои мозги раньше, чем вы успеете применить ко мне хоть какой-нибудь допрос.
Гречко засмеялся:
– А он хорош! – обратился маршал к «мичманам». – Очень хорош, даже жаль, что не на нашей стороне. Простите, товарищ майор, – он повернулся ко мне и развёл руками. – Мы не имеем права рисковать.
Контрразведчики сделали шаг вперёд.
– То, что вы не хотите говорить, решение, безусловно, достойное. Но глупое.
Контрразведчики направили на меня пистолеты.
Внутри у меня всё сжалось. Я быстро осмотрел комнату в поисках предметов, которые можно было бы использовать, но не нашёл ни черта. Отчаянная атака тоже не принесла бы результатов: возможно, я и смог бы вывести из строя одного контрразведчика, но второй определённо бы меня изрешетил. Взять маршала в заложники я бы не успел. Убить его? А вот это хорошая идея. Пусть заговорщики помучаются – без такой, во всех смыслах высочайшей поддержки им будет очень и очень туго.
– Ну и стреляйте, болваны, – процедил я сквозь зубы, подбираясь на койке для финального рывка и уже почти ощущая пули, рвущие моё тело на куски. – Обидно, мать вашу. Не от чужих подохну, а от своих не за руб двадцать. А вас потом самих сольют, как дурачков.
– Сольют… – усмехнулся Гречко. – Не городите ерунды, майор.
Маршал стоял чуть ближе, чем контрразведчики. В долю секунды я просчитал движения для того, чтобы они получились математически точными. Да, мне удалось бы нанести Гречко повреждения, несовместимые с жизнью, но нужно было прыгать, не теряя ни мгновения, а я словно застыл в глыбе льда. Сидел, как дурак, загипнотизированный чёрными точками пистолетных стволов. Поэтому неудивительно, что контрразведчики меня опередили: словно в замедленной съёмке я увидел, как сокращались мускулы на фалангах указательных пальцев, нажимавших на спусковой крючок.
Щёлк.
Щёлк.
Затворные рамы пистолетов отъехали назад, давая понять, что те изначально не были заряжены.
Я шумно выдохнул – и выдох этот был длинным, практически бесконечным. Гречко хохотнул, контрразведчики тоже.
– Можете теперь рассказывать своим внукам тот самый анекдот, как реальную историю, – сказал маршал.
– Какой анекдот?
– Который: «Расстреляли меня, внучек».
Толстый контрразведчик громко неуместно хохотнул и, поняв оплошность, замолк.
– Что случилось с Захаровым? – серьёзно спросил Гречко.
Я покачал головой. Сердце бешено колотилось, голова кружилась от плохого адреналина: не того, который добавляет ярости в бою, а дурного, трусливого, заставлявшего колени подгибаться, а разум – мутиться.
– Не знаю. Правда не знаю. Для меня самого это стало неожиданностью, – это была первая фраза на борту «Гагарина», произнесённая совершенно искренне. – Но у меня есть теория на этот счёт.
– У меня тоже. Ах, сукин сын! – выругался Гречко. – Ни слова больше! Вы думаете, что он обрубает хвосты?
– Да, боюсь, что так. Меня отправили именно для того, чтобы предупредить вас об этом. Возможна…
Вспышка и звон в ушах. Дверь каюты влетела внутрь, смяв стол с терминалом и похоронив под собой маршала. Волна раскалённого воздуха опрокинула меня на пол, а десятки металлических осколков впились в тело. Я видел, как, скрытый в чёрном дыму и ярко-рыжем пламени пожара, в развороченную дверь каюты входил давешний старшина, поставивший на меня прослушку. В руках он держал короткое и массивное абордажное ружьё, больше похожее на хромированную древнюю пушку с пластиковым прикладом. Старшина занёс своё чудовищное орудие и выстрелил в тощего контрразведчика, лежавшего в дальнем углу комнаты голышом: всю одежду с него сорвало первым взрывом. Контуженый и осоловевший, я валялся без движения и смотрел, не мигая, на то, как по тесной каюте шагает сама Смерть – и решительно ничего не слышал, как будто смотрел фильм, где вместо звука кто-то решил дать возможность чувствовать запахи – крови и дыма.
Старшина заметил меня. Я увидел, как он повернулся, посмотрел мне прямо в глаза и нацелил оружие, призванное дырявить переборки и сметать укрепления в отсеках. Нужно было что-то делать, хотя бы выкрикнуть матерное слово в лицо неожиданной и глупой смерти, но я снова, во второй раз за сегодня, смотрел в ствол оружия, которое должно меня убить, и ничего не мог поделать. Поэтому я просто закрыл глаза, ожидая своей участи и благодаря кого-то, держащего в своих руках человеческие судьбы, за то, что смерть будет мгновенной и безболезненной.