– Проходите, не стесняйтесь! – за столом для совещаний, повернувшись к двери и закинув ногу на ногу, развалился старик в длинном чёрном пальто. Седые усы и короткая армейская стрижка. Морщины выглядели так, словно были вырублены в коричневой выветренной скале. А глаза – стальные, выцветшие и пугающие, как у удава, собирающегося тебя загипнотизировать и сожрать.
– Здрасьте, – оскалился я. – А что это вы тут делаете?
Несмотря на то что я вёл себя вызывающе, внутри как будто что-то оборвалось. Если пришли за Палычем, то и нам, его подчинённым, не уцелеть. Чистка ли это, служебное ли расследование – неважно, в любом случае это не сулило ничего хорошего.
– Плюшками балуемся, – скала треснула: оказывается, она умела улыбаться. – Товарищ майор! Вы обвиняетесь в государственной измене, преступной халатности, шпионаже в пользу США и поддержке врагов народа! – объявил мне старик. – Наручники!
Мир покачнулся, руки завели за спину, на запястьях защёлкнулись браслеты шоковых наручников. По голове словно стукнули пыльным мешком: сознание отключилось – и из деятельного майора КГБ я за пару мгновений превратился в апатичного неудачника. В голове вертелась лишь одна мысль: «Вот и за мной…»
– Без глупостей, товарищ! – предупредил грозный голос за спиной, и в ту же секунду меня, развернув, вытолкали из кабинета. Я сумел бросить прощальный взгляд на Палыча – губы белые, челюсти сжаты, в глазах отчаяние. А каменный старик, повернувшись, сказал/произнёс/выдал:
– Следующего давай. Номер ноль-восемнадцать. Звони!
Значит, и правда весь отдел…
Меня вывели старым потайным ходом, которым практически не пользовались: узкий коридор, весь в пыли и паутине, но на бетонном полу отчётливо видны свежие следы сапог – видно, кого-то уже вели.
Поворот, ещё один, железная дверь со скрипучими петлями. В нос шибает какой-то медицинский запах, и я, подняв голову, обнаруживаю себя в просторной серой комнате, заполненной странными хромированными приборами, внушающими страх одним своим видом. Рядом с большим столом, над которым нависает лампа, похожая на шляпку поганки, – три человека в белом. Здоровые, плечистые, в колпаках и стерильных повязках. На фартуках – красные брызги.
Стоило мне их увидеть, как ноги напрочь отказались идти дальше.
– Нет! – шепчу я и пытаюсь попятиться, не обращая внимания на пистолетный ствол, уткнувшийся в затылок. – Не надо!
– Надо, Федя, – хохотнул, подходя поближе, один из санитаров. – Надо!
Я закричал, едва не потеряв рассудок от паники. Рванулся, стукнул санитара лбом в лицо, услышав сочный хруст, и сразу же сознание помутилось – офицер заехал мне по макушке чем-то тяжёлым, после чего мне стало тепло и мягко.
– Шокером его! – орёт тот, кому я сломал нос. Он срывает маску, и из-под неё на пол, выложенный жёлтой потрескавшейся кафельной плиткой, капают чёрные капли.
– Не надо! – верещу я. Последний рывок. Удар током в районе запястий, запах горелой проводки. Падение.
Лица, склонившиеся надо мной.
Занавес.
Тьма.
Камера, в которой я очнулся, оказалась такой же, как и всё остальное в этом забытом всеми богами крыле: тёмная, пыльная и древняя. Я не удивился бы, если б внутри меня ждал скелет в истлевшей форме с красноармейскими ромбами в петлицах. Воняло туалетом и сыростью. На стене рядом с моей головой была нацарапана неумело замазанная краской цифра «1984». Интересно, что имел в виду автор надписи: роман Оруэлла или год, когда он сидел в этой камере? Кто теперь скажет?
У меня не получилось запустить диагностику. Дополненная реальность тоже не работала. И связь. «Ожидаемо», – подумал я, прикоснувшись ладонью ко лбу и нащупав шершавый бинт. Ну конечно. Операция. Проводил ли её тот же доктор, которому я несколькими часами ранее сдал Ионо? Ирония судьбы. Я бы засмеялся, будь у меня ещё силы. После мысли о моём поведении у врачей стало стыдно: кричал, как ребёнок, у которого собираются брать кровь из пальца. Хотя… Чего теперь стыдиться? Да и разбитый нос – это даже повод для гордости. Я долго думал над тем, в чём провинился перед советской властью. Вспоминал.
Вспоминал тот самый день в начале двадцать первого века, когда никто не знал, что скоро старому миру придёт конец. Наш отдел собрал у себя начальник, и какие-то яйцеголовые предложили за деньги принять участие в научном эксперименте.
Десять тысяч рублей и выходной за четыре часа личного времени, прохождение тестов, сдачу крови, рентген всего, чего только можно, и самое главное – долгое и унылое сиденье в какой-то штуке, напоминавшей мотоциклетный шлем. Один из учёных, похожий на Шурика из комедий Гайдая, задавал мне вопросы, в том числе и довольно странные. Иногда провоцировал на агрессию, иногда на смех и в конце концов сказал принять таблетку, после которой я на полчаса отключился.