А вот дальше начиналась какая-то ерунда. Наступательных и оборонительных операций за почти полсотни лет провели множество, и разобраться во всём этом бедламе было дьявольски сложно. У Союза не существовало даже нормальной карты: на постоянной основе действовали всякие «Малабарские фронты», где наши войска то вели победоносное наступление, то стойко оборонялись от превосходящих сил… И так далее, по шаблону.
Я знал, что под контролем Союза большая часть Европы, изрядный кусок Ближнего Востока, Индия (хинди-руси всё-таки стали пхай-пхай), Аляска, а также крупные анклавы в обеих Америках, Африке, Антарктиде и на Луне.
Зато обширные пространства в Сибири были либо под властью Китая, либо выжжены и загажены грязными атомными бомбами.
В остальном же – полная тьма. На моей памяти несколько раз давали пафосные салюты по поводу взятия Вашингтона, после которого точно должен был наступить мир. Может быть, войны уже вообще нет, а может быть, мы терпим поражение за поражением. А может, наоборот, мы совсем скоро победим, достанем президента Соединённых Штатов с Марса, и тогда на просторах Алабамщины и Миссисипщины заколосятся в колхозах невиданные урожаи зерновых.
Я равнодушно пролистывал карты с жирными красными стрелками советских наступлений и тощими синими контрударами «Стран НАТО и сателлитов», читал вызывающие зевоту отчёты о героическом освобождении тех или иных населённых пунктов. Постепенно танковые удары в моей голове смешивались с гениальными окружениями, флотскими операциями и ядерными бомбардировками, те, в свою очередь, переплетались с ракетными ударами и орбитальными сражениями, и я не заметил, как глубоко заснул.
Лишь однажды я вздрогнул, почувствовав чей-то пристальный взгляд.
Сон избавил меня от очень неприятного вопроса: что делать дальше? Я оказался в дурацкой ситуации, которая, как мне казалось, не имела выхода. Меня спасли из знаменитых застенков КГБ, но долго ли я сумею продержаться на свободе – неизвестно. Оставалось лишь надеяться, что пропавший куда-то Разум (а я не сомневался, что это был он) пропадёт уже навсегда и оставит меня в покое.
Я спал без задних ног и видел цветные сны.
Снился бабушкин дом. В детстве, когда я приезжал на каникулы, меня укладывали на небольшом диванчике, который дед, мастер на все руки, сделал сам от начала и до конца. Старик умел вкладывать в вещи душу – и эта работа не стала исключением: диван получился мягким-мягким и прямо-таки чудотворным. Стоило лишь положить голову на подушку, как сон нападал сразу же и был сладок, как бабушкино варенье.
Под окнами росло вишнёвое дерево, и когда взошедшее солнце начинало припекать, по комнате распространялся, смешиваясь с вездесущим запахом лекарств, аромат смолы и тёплой древесной коры. В такие моменты я обычно открывал глаза и смотрел, как летали, закручиваясь в небольшие вихри, яркие жёлтые точечки пылинок. Мне нравилось представлять, что это – звёзды, а я – сверхсильное существо, свидетель жизненного цикла целой галактики.
И сейчас подсознание вернуло меня в те времена.
Спокойствие, тепло, уют, запахи смолы, пыли, лекарств и полнейшая безмятежность. Можно спать сколько угодно, ведь торопиться некуда. Впереди ещё полтора месяца каникул и целая жизнь. Иногда сквозь сон я слышал, как тихонько скрипела дверь: Зинаида заглядывала посмотреть, как я тут и не собираюсь ли учинить какое-нибудь непотребство. Подсознание причудливо вплетало старуху в сон, делая её присутствие в моём детстве логичным и не вызывающим никаких вопросов.
Утро уже близко, поэтому скоро меня должны прийти будить. Родители не давали спать слишком долго, чтоб я не нарушал режим. Вот снова скрипит дверь, быстрые шаги, и меня трясут за плечи – очень сильно и грубо.
Я открываю глаза и тут же вспоминаю, где нахожусь. За окном непроглядная темнота, лишь изредка вспыхивает что-то. Красное-синее, красное-синее.
Надо мной нависло перекошенное старушечье лицо.
– Вставай! Надо бежать! – скомандовала она с таким количеством металла в голосе, что из него можно было отлить крейсер.
Я, всё ещё ничего не понимая, скатился с кровати.
– На! – Зинаида из прихожей бросила в меня серым дедовым плащом. Когда я поймал его, оказалось, что в него старуха завернула цветастую длинную юбку, пёстрый платок и мои пистолеты. Всё-таки нашла.
По полу что-то глухо стукнуло. Я включил ночное видение, и лицо само собой вытянулось от удивления. Зинаида стояла, опираясь, словно это был костыль, на длинный армейский ручной пулемёт. Судя по резьбе и металлической плашке с буквами на прикладе – именной. При малейшем движении патронная лента, уходившая в короб, тихо позвякивала.