– Простите, товарищ… – за моей спиной снова стояла жена пьянчуги, но в этот раз с чрезвычайно виноватым видом. – А вы не поможете его обратно затащить?
Я взглянул на неё, потом на мужа, лежавшего на пожелтевшем кафеле в луже мыльной воды, и кивнул.
– Сейчас.
Завершив омовение, я поднял алкоголика и под назойливое «Осторожнее… аккуратнее…» занёс нерадивого мужа в тесную душную комнату. От него воняло застарелым перегаром, нечищеными зубами, потом и мочой. Отвратительно.
– На кровать, пожалуйста, – хозяйка указала на узкую койку.
Я повиновался и уложил сопящее тело со всей возможной осторожностью.
– Спасибо, спасибо большое, – когда я закончил, женщина принялась меня благодарить каким-то ужасно извиняющимся тоном. – Так-то он у меня хороший, очень хороший, только выпивает немного после фронта…
В комнате негромко тикали часы, настольная лампа давала света как раз, чтобы разглядеть обстановку, но не поражаться её убогости. Мебель из опилок, ободранные обои на волнообразных стенах, шкаф с салфеточками, стаканами и обязательным сервизом, красный ковёр на стене. Там же висит ржавый велосипед, под ним – куча какого-то хлама – брезентовые сумки, старая обувь.
Над маленьким телевизором портрет семейной пары: почему-то не цветной, а чёрно-белый. Мужчина – черноволосый, широкоплечий, статный. Подбородок квадратный, глаза умные и немного наглые, вся грудь в орденах, на плечах капитанские погоны. И девушка – юная, свежая, утончённо-красивая и очень-очень яркая. Я перевёл взгляд на женщину, которая набрасывала ватное одеяло с дырявым пододеяльником на спящего пьяного мужа. Да, это была она. И в кровати лежал он. Словно пародии на самих себя.
Хозяйка комнаты увидела, что я заметил фотографию.
– Да, это мы, – улыбнулась она, и именно улыбка вернула ей сходство со старой фотографией. – Он в отпуск приезжал, и мы расписались. Спасибо вам ещё раз. Хотите чаю?
Я прислушался к ощущениям. Ощущения дрожали от холода.
– Да, если не затруднит.
Через пять минут мы сидели за столом с горячим чаем и свежим печеньем. Хозяйка выдала мне кое-какую одежду, которая оказалась маловата и, честно говоря, попахивала затхлостью, но согревала.
– Вы не думайте, он хороший, – женщина изо всех сил оправдывала своего муженька. – Не каждый вообще выдержит то, что он перенёс. Вот и пьёт после демобилизации. Иногда, – быстро поправилась она, поймав мой взгляд.
– Это что получается, он уже больше десяти лет так?
– Ну… – замялась хозяйка. – Да. Но не всегда же. Он на работу ходит, в автобусный парк. На хорошем счету там.
– А, если не секрет, что случилось? Ну, на фронте, – поинтересовался я, глядя на то, как хороший работник и прекрасный муж пускает слюни на подушку.
– Он не рассказывал сам… Но я с командиром говорила. Им дали задачу высоту взять где-то во Франции. Высота укреплённая, а пространство голое, простреливается, почти половину его роты положили ещё на подступах. А потом, когда захватили, их окружили, – женщина тяжело вздохнула. – Наши просто пробиться не могли к ним – что-то случилось, то ли выбили их с позиций, то ли ещё что… Они держались там неделю. Без еды, воды патронов. Под атаками, обстрелами, раненые все. Люди с ума сходили, но держались. Осталось всего трое от ста пятидесяти человек, причём двое – без рук без ног, а у моего – ни царапины, представляете? Как заговорённый. Вот с тех пор он и пьёт.
– Ладно, пьёт, – кивнул я. – Но руки-то зачем распускать? – мне было искренне жаль эту женщину. Без какого-либо желания её впечатлить, распустить крылья, показать, что я не такой, и прочее. Она рассказывала о том, какой её муж герой, а я видел только синяки.
– Что? – неумело солгала хозяйка. – А, это… Это я об углы в кухне постоянно бьюсь.
Сейчас я испытывал к хозяйке огромную благодарность и хотел сказать, что, если она ещё раз ударится об угол, то об угол ударится её ненаглядный, но прикусил язык. Не поймёт. Она его любит и рукоприкладства не простит: сцена в ванной тому подтверждение.
Перебравшись в комнату, я укрылся пыльным одеялом и постарался согреться и уснуть, но сон, несмотря на усталость, не шёл.
Зато очень хорошо думалось. Мысли, догадки, образы, предположения, факты и домыслы роились в мозгу, воюя друг с другом. Как протобелки в первичном бульоне они плавали, взаимодействовали, слипались или, наоборот, расщеплялись. Выстраивались в цепочки, отбрасывая ненужное, и создавали единый организм. Каким он получится – я не знал сам.
Голова была большой и горячей, как солнце, и, казалось, занимала собой всю комнату. Одеяло не сохраняло тепло, и меня крупно трясло, из-за чего, как мне мерещилось, дрожал весь барак. Пару раз приходил Голос – всё такой же насмешливый, но более громкий, заполнявший всё сознание. Я кричал, чтобы он убирался прочь, но мерзавец лишь хохотал и сыпал оскорблениями.