Станция метро-3 «Бауманская» располагалась рядом с предшественницей – старой, затопленной и наполовину залитой бетоном.
Подземку в Москве стали возрождать сравнительно недавно – с десяток лет назад – и успели проложить всего лишь две ветки, перечёркивавшие Москву крест-накрест и пересекавшиеся недалеко от Дворца Советов. Новая транспортная система была уникальным проектом: глубина залегания, укреплённые туннели, украшение станций и вестибюлей – настоящий шедевр инженерного и архитектурного искусства.
После войны старое метро, оно же метро-1, оказалось огромным кладбищем. История «Комсомольской», с которой я не так давно выбирался, не была выдающейся – всего лишь одна из множества страшных страниц той войны. Когда по многострадальной Москве били ядерными кулаками, множество станций обрушилось сразу, похоронив своих обитателей. Позже из-за сейсмических сдвигов, затопления, радиации и голода вымерли почти все остальные. Та подземка изначально не предназначалась для долговременной жизни: расчёт делался на то, что где-то уцелеют люди, способные организовать эвакуацию, а значит, надо всего лишь протянуть какое-то время до тех пор, пока гермоворота не срежут и людей не вывезут в безопасное место.
Но за уцелевшими пришли слишком поздно.
Таинственное и загадочное метро-2 постигла та же участь – обвалы, затопление, смерти. Только если в случае системы гражданского транспорта счёт шёл на десятки тысяч жизней, то правительственные станции и туннели похоронили «всего лишь» несколько сотен и выполнили свою функцию: вывезли верхушку страны подальше от ядерного огня.
Когда Москва разрослась достаточно для того, чтобы задуматься о воссоздании системы подземного общественного транспорта, выдвигалось невероятное количество идей касательно возрождения прежнего метро, но все они были слишком трудоёмкими и дорогими. Выкачивание воды, разбор завалов, восстановительные работы, радиационный фон, из-за которого пришлось бы полностью менять все металлические конструкции, новые коммуникации – построить систему с нуля было куда проще.
Разумеется, там, где было можно использовать старые туннели, залы и коммуникации, их реконструировали и использовали, но всё же значительная часть прежних конструкций была отделена от нового метро огромными бетонными пробками. Под Москвой остался целый подземный город – таинственный и смертельно опасный исполинский Некрополь…
Вестибюль «Бауманской» в это время работал в основном на выход: усталый пролетариат возвращался домой. Стеклянные двери извергали синие комбинезоны, мешковатые серые костюмы, плащи и куртки. Возле эскалатора скучали два милиционера в серой форме и фуражках с красным околышем. Один из них лениво скользнул по мне взглядом: я видел, как сжался в точку красный зрачок искусственного железного глаза, но к счастью, сотрудник меня не узнал.
Эскалатор, подсвеченный двумя синими диодными лентами, вёл вниз, на глубину, от осознания которой кружилась голова. Стеклянная будка с сидевшей внутри злой визгливой тёткой в оранжевом жилете казалась размером не больше игрального кубика.
Станция встретила гигантским мозаичным портретом пламенного русского революционера Николая Баумана на высоком потолке, блестящими бронзовыми гербами на мраморных колоннах, красными флагами и толпами работяг, вывалившихся из поезда и яростно желавших поскорее оказаться дома у телевизора. Лица были мрачными и усталыми, не помогала даже разудалая музыка из динамиков – что-то про казаков, едущих по Берлину.
Поезд в центр был почти пуст. Захлопнулись тяжёлые двери, табло показало, что следующая станция – «Площадь трёх вокзалов» – и состав тронулся, набирая скорость. Плюхнувшись на сиденье, обитое дерматином, я почувствовал, что из-за дождя и переохлаждения снова начинаю температурить. Чёрт бы побрал этот Голос. Найду – удавлю паршивца голыми руками. Причём очень медленно.
Поезд то летел по туннелю, то останавливался, давая мне рассмотреть кабели и загадочные метки на покрытых ржавчиной стенах. Станция за станцией – всё величественнее и величественнее. Если бы советские архитекторы тридцатых увидели теперешнюю Москву, то испытали бы настоящий экстаз. Сталинский ампир как он есть: мозаика, картины, изображавшие труд рабочих, крестьян, солдат и матросов, яркий свет, хрустальные люстры размером с самолёт. На улице практически то же самое – красный мрамор и гранит, флаги, длинные прямые пустые проспекты… И плевать, что за полированными фасадами скрываются загаженные дворы и целые районы, состоящие из гнилых бараков. Впрочем, к чёрту. Каждый раз, когда я думал об этом, становилось стыдно и появлялось ощущение, что я зажравшийся несознательный капиталистический сукин сын. В конце концов, жильё для многих было далеко не главным в жизни. Бараки можно и потом заменить на что-то более подобающее. Союз, как держава, реализовал давнюю мечту населения империи – «дать им всем». И меня, чего греха таить, тоже грело осознание причастности к великому делу.