Ворота открылись, очередь двинулась вперёд, а я уже висел вниз головой, прицепившись к фуре, чувствовал, как приливает кровь к голове и ужасно хочется чихать. Вереница ползла жутко медленно, лай собак и голоса охранников постепенно становились всё ближе. Грязь под машиной блестела в свете фонарей, как звёздное небо, рухнувшее на землю. Фура дёргалась, от ледяного металла ладони уже давно окоченели, я боялся, что ещё совсем немного – и сорвусь к чёртовой матери прямо под колёса, пустив коту под хвост весь хитрый план.
Грузовик въехал в ворота и остановился в небольшом «отстойнике» – тесном бетонном загоне. Я рассмотрел ноги охранников: пятеро типов в чёрных галифе и грязных кирзовых сапогах. Рядом смирно сидели две огромные овчарки, у которых часть головы была металлической, отчего складывалось впечатление, будто они носили каски. Глаза светились красным – зрелище не для слабонервных – инфернальное.
«Немцы в касках», – подумал я, но мысль не показалась такой уж забавной.
Сжаться, стать как можно меньше, не дышать, не думать…
Охранники о чём-то говорили – я не слышал их из-за рычания двигателя. Они подвели собак, те принялись принюхиваться, заставив меня внутренне содрогнуться и стиснуть занемевшие пальцы, едва не оставляя вмятины в сыром холодном металле. Не паниковать, не паниковать, спокойно…
Этот момент въелся в память, как статичное изображение на плазменном телевизоре.
Запах псины, выхлопов и ядрёного сапожного крема, тарахтение двигателя, сквозь которое пробиваются короткие фразы охраны, отказывающие пальцы, кровь, стучащая в висках, красные глаза и чёрные носы, вдыхающие грязный воздух…
Овчарка громко фыркнула, и спустя полсекунды вторая псина повторила за ней. Охранники громко засмеялись.
– Не нравится, да? – рука потрепала одну из собак по холке. Та подняла голову и возмущённо гавкнула.
– Проезжай!
Заскрипели ворота отстойника, машина дёрнулась, из-за чего я едва не сорвался, и проехала на территорию. «Проехала на территорию», – я катал эти слова на языке, и они были невообразимо вкусными. Душа пела от того, что моя безумная затея увенчалась успехом.
Машина двигалась неторопливо, поэтому прыгать было не страшно: требовалось лишь присмотреть местечко потемнее и разжать задубевшие пальцы. Вязкая холодная грязь смягчила падение, и я тут же откатился и быстро огляделся по сторонам.
Чисто. Небольшой пустырь, заваленный старыми танковыми корпусами. Они громоздились тут и там, как скелеты драконов – ржавые, без люков, со срезанными катками, снятыми башнями и рваными ранами пробоин в корпусе. Многие почернели от гари и копоти, но встречались и вполне приличные экземпляры, на которых, что называется, муха не сидела.
Корпуса образовывали настоящие завалы, в темноте похожие на горные хребты – мрачные, массивные, угловатые. Позади меня послышался звук двигателя приближавшейся фуры, поэтому я со всей возможной поспешностью нырнул к ближайшему остову и затаился внутри, в просторном, но чертовски холодном корпусе самоходной артиллерийской установки.
В первые же минуты я ужасно продрог и сидел, обхватив себя руками, мелко подрагивая и выдыхая воздух под одежду, чтобы хоть как-то согреться. Грязная и мокрая спина мёрзла сильнее всего, и оставалось лишь надеяться, что порошок из аптечки депутата не даст мне умереть от температуры хотя бы в ближайшее время.
Я проторчал в железном гробу почти час, пока фуры сновали туда-сюда, оглашая окрестности басовитым рыком. Их фары то и дело скользили по тёмно-зелёной бронированной стене моего убежища. Лишь убедившись, что заезд на сегодня окончен, я осмелился высунуть голову и оглядеться.
«Горный хребет» окружали длинные серые громадины заводских цехов. Окна с толстыми стёклами под потолком, залитая гудроном крыша, у стен завалы из всякого хлама на гнилых паллетах. Сверху – странные конструкции из арматуры, балкончики, люки, антенны, мигающие красные фонари и прочая машинерия. В детстве я излазил целую кучу таких зданий, построенных давным-давно, в иную эпоху и доживших до миллениума в виде бетонных развалин, полных индустриального хлама. Видимо, их планировка не претерпела хоть каких-нибудь изменений: архитекторам лишь пришлось сделать поправку на современное производство. Я был готов поспорить, что внутри меня ждут станки у стен, несколько линий конвейера по центру, пара десятков мест для людей-операторов, а под потолком – паутина металлических переходов, лестниц, труб и проводов.
Над цехами, аспидно-чёрный на фоне багрового московского неба, возвышался параллелепипед администрации, похожий сейчас то ли на обелиск, то ли на надгробие. И мой путь лежал на самый верх.