Я оторопел.
— Это не то, что вы думаете, я ударилась, — полушепотом затараторила соседка, оправдываясь, но её прервал пьяный голос из-за спины.
— Это кто там ещё?! Этот твой?
Дверь прикрыли:
— Никто! Баб Варя зашла, за солью.
— Я мужика слышал! Так и скажи, что это твой…
Шаги. Дверь распахивается и на меня бросается нечто, пахнущее потом и перегаром. Мария отлетает в сторону, судя по звуку что-то опрокинув и разбив, а я от неожиданности отступаю в коридор.
— Успокойся! — попытки меня ударить были просто смешны, но трогать его я не хотел, резонно опасаясь ненароком зашибить.
Пятясь от взбешённого муженька, похожего сейчас на ветряную мельницу во время урагана, я отступил в кухню.
— Так его, кобеля! — подала голос старуха. Я обернулся — настоящая фурия. Глаза горят, беззубый рот раскрыт, седые волосы выбиваются из-под платка, даже привстала со своей табуретки от впечатлений. — Вдарь ему!
«Вдариватель» в семейных трусах и неизменной бело-жёлтой майке увидел, что трибуны ему рукоплещут и пошёл в атаку с удвоенной силой.
— Стой, дурак! — рявкнул я. — Зашибу!
— Вдарь! Вдарь! Не будет к жене законной ходить!
Опустившийся офицер сделал большую ошибку — припёр меня к стене. Несмотря на желание оторвать пьянчуге голову, я сдержался и отвесил ему пощёчину — звонкую и хлёсткую, но и её было более чем достаточно. Сосед, закрутившись волчком, опрокинулся на пол и затих. Честное слово, я не хотел этого делать, но пришлось.
— Ой! Ты что ж делаешь-то, ирод! — заголосила старуха, но я замахнулся, и она тут же сползла на пол с криком: — А-ай! Помогите! Убивают!
Незадачливый муженёк перевернулся на спину и сверкал глазами, держась за красную щеку.
— Ещё раз узнаю, что бьёшь её, — вернусь и руки оторву, понял? — прорычал я и, подняв глаза, растерялся от того, что на меня налетел какой-то странный вихрь — белый и сыплющий оскорблениями.
— Вы что наделали? — кричала Мария, слабо колотя меня своими маленькими веснушчатыми кулачками. — Зачем? Уходите! Уходите отсюда! — она вытолкала меня и захлопнула дверь перед моим носом. Я прислушался и разобрал приглушённые голоса, доносившиеся изнутри.
— Больно? Больно, мой хороший? Давай, вставай осторожненько. Аккуратно…
— Нахрен пошла! Шалава!
Уже почти добравшись до станции метро-3, я осознал, что всё ещё сжимаю в руках тот злосчастный пакет с продуктами. Никогда, ни в той жизни, ни в этой, я ещё не чувствовал себя таким идиотом, как сегодня.
«Ну и к чёрту», — высыпав содержимое пакета в вещмешок, я бодро зашагал к метро, размышляя над деталями предстоящей операции, которая обещала быть очень и очень сложной.
23
Огромный транспортный самолёт сверкал красными габаритными огнями.
Он стоял на взлётно-посадочной полосе, освещённый протянувшимися сквозь дымку белыми длинными лучами прожекторов — тёмно-зелёный, массивный, похожий на шмеля из-за «брюшка» пассажирского отделения. От двигателей шёл пар, клубившийся в бледных лучах и красноватом свете габаритов.
Техника уже погрузили — по стальному пандусу, ведущему в грузовой отсек, затащили платформы с тройкой БТР. Грозные боевые машины были по самую макушку увешаны дополнительными бронещитами и кубиками динамической защиты, придававшими им инопланетный вид.
За ними проследовали тяжёлые пехотные модификации «УАЗов», которые язык не поворачивался по старой памяти назвать уазиками, поскольку по бронированию и вооружению эти толстячки ненамного отставали от БТР — пулемёты, ракеты, автопушка в башне.
Потом грузовики, опечатанные ящики, металлические контейнеры, на ржавых боках которых по трафарету были выведены предупреждающие надписи, и, наконец, в последнюю очередь разрешили грузиться нам. «Нам» — это двум десяткам солдат, сержантов и офицеров.
Последние возвращались из отпусков и потому были мрачны. Со мной держались настороженно и отстранённо: чувствовались отчуждённость и презрение обычных людей к клонам. Даже звание не помогало. К тому же, младший лейтенант — это ни то ни сё, уже не сержант, но ещё не полноценный офицер и потому чёрт знает, куда его девать и что можно доверить.
Клоны были слегка взволнованы, поскольку многие из них летали впервые и не могли побороть мандраж. Совсем «свеженькие», только-только из пробирки, и потому выглядевшие, как пятнадцатилетние подростки. Скоро, не пройдёт и года, они созреют в огромных громил, готовых переносить все тяготы и лишения воинской службы.