Я замешкался. Это было странно.
— Да не надо, наверное. Я пойду…
Но старуха всё восприняла по-своему.
— Ишь, стеснительный какой, — насупилась она. — Заходи давай!
Её голос пробудил во мне маленького мальчика, которого родители загоняли домой после прогулки. Был, конечно, определённый риск какой-нибудь пакости, но я решил, что побыть в тепле еще несколько минут мне точно не повредит.
Мы поднялись на второй этаж, и я смог, наконец, рассмотреть благодетельницу. Она принадлежала к числу женщин, которые в старости не распухают безобразно, а наоборот, высыхают до состояния вяленой воблы. Несмотря на поддерживающий аппарат, она еле шла, опираясь одной рукой на перила, где какой-то малолетний хулиган нацарапал бессмертное «Миша+Катя=любовь», а другой — на трость, которой не так давно меня колотила.
Я предложил помощь, но старуха лишь фыркнула.
Понимаю.
Сам бы, наверное, побрезговал.
Когда я вошёл в квартиру, по коже пробежали мурашки: от атмосферы и ассоциаций, которые она вызвала.
В тесной полутёмной прихожей-коридоре тихонько тикали механические часы, а слева из кухни доносились приглушённые голоса. Заглянув, я увидел, что по маленькому телевизору, накрытому сверху вязаной салфеткой, шёл какой-то современный сериал: что-то про войну, любовь и шпионов. «Наши», разумеется, с трудом, но побеждали. Пахло выпечкой, тяжёлыми духами, пылью и старой одеждой. На потемневшем от времени деревянном трюмо лежала куча мелкого хлама, а на зеркале я заметил цветную фотографию женщины, очень похожей на хозяйку. На пуфике покоились старые газеты.
Поток воспоминаний захлестнул меня.
Я немало прожил в Новом Союзе и успел понять, что при всём настойчивом копировании внешних признаков, названий и лозунгов это было другое государство. Все настолько хорошо делали вид, будто мы живём в том самом Союзе, что, в конце концов, игра прижилась — и люди на самом деле в это поверили. Фальшь сквозила во всём, многие детали были словно пародией на самих себя, но тут, в этой самой квартире, расположенной в одном из новых районов разрушенной Москвы, я, наконец, почувствовал себя как дома, в детстве.
Тут, чёрт возьми, даже пахло так же, как у моей бабушки.
— Иди в ванную! — проворчала старуха. — Разувайся только! — из-под трюмо, заваленного старой косметикой, лекарствами и исписанными бумажными листочками, появились пыльные растоптанные тапочки.
Я снял пальто и огляделся в поисках крючка, на который его можно было бы повесить, но у меня его вырвали и бросили на пол у двери.
— Постираю! Пошли! — старуха загнала меня в ванную и, отодвинув шторку, объяснила не терпящим возражений тоном школьной учительницы. — На стену не лей, плесень мне тут не нужна! Тазики на пол выставь! — тонкий коричневый палец ткнул в старые тазы, сделанные, судя по толщине, из танковой брони. — Шампунь и мыло в шкафчике! Мочалку бери синюю! Будешь выходить — под ноги постели тряпку! — хозяйка зацепила клюкой кусок полосатой ткани, в котором я узнал старый халат. — И воды чтоб немного! Переодёвку сейчас дам. И не вздумай мне тут! — погрозила она мне и вышла.
Хотелось закрыться, но я не обнаружил ни крючка, ни шпингалета, поэтому, пожав плечами, сбросил на пол грязное вонючее тряпьё, в которое превратилась одежда, осторожно размотал бинт, и, забравшись в ванную, включил воду, да погорячее. Я с наслаждением отскребал грязь, пока не вскрикнул, увидев, что ко мне за шторку просунулась дряблая рука, которая принялась закручивать вентиль.
— Я говорила, чтоб воду не лил!
— Эй! — не сдержал я гневный возглас. — Я тут вообще-то без одежды!
— Чего я там не видала? — проворчала хозяйка и скрылась.
Когда я вылез и осмотрел голову, на которой белел послеоперационный шрам, уже успевший немного затянуться, то заметил, что моя одежда вместе с пистолетами в карманах исчезла, зато появилась табуретка с каким-то белым мужским бельём и трико с дыркой между ног. Одежда была великовата и пахла затхлостью, но всё равно я был чертовски за неё благодарен.
Зачем старуха это делала? Я решительно не понимал и оттого чувствовал себя неловко.
После того, как я вышел из ванной, туда сразу же ворвалась хозяйка.
— Я же говорила, на стену не лить! — проворчала она.
— Простите, — промямлил я. — Я старался.
— Старался он… — уничтожающе посмотрела на меня старуха и стала вытирать стену той же тряпкой, на которой я стоял минутой ранее. Получалось у неё плохо — спина практически не разгибалась.
— Давайте помогу, — предложил я, но ответом меня не удостоили.