12
Я спал без задних ног и видел цветные сны.
Снился бабушкин дом. В детстве, когда я приезжал на каникулы, меня укладывали на небольшом диванчике, который дед, мастер на все руки, сделал сам от начала и до конца. Старик умел вкладывать в вещи душу — и эта работа не стала исключением: диван получился мягким-мягким и прямо-таки чудотворным. Стоило лишь положить голову на подушку, как сон нападал сразу же и был сладок, как бабушкино варенье.
Под окнами росло вишнёвое дерево, и, когда взошедшее солнце начинало припекать, по комнате распространялся, смешиваясь с вездесущим запахом лекарств, аромат смолы и тёплой древесной коры. В такие моменты я обычно открывал глаза и смотрел, как летали, закручиваясь в небольшие вихри, яркие жёлтые точечки пылинок. Мне нравилось представлять, что это — звёзды, а я — сверхсильное существо, свидетель жизненного цикла целой галактики.
И сейчас подсознание вернуло меня в те времена.
Спокойствие, тепло, уют, запахи смолы, пыли, лекарств и полнейшая безмятежность. Можно спать сколько угодно, ведь торопиться некуда. Впереди ещё полтора месяца каникул и целая жизнь. Иногда сквозь сон я слышал, как тихонько скрипела дверь: Зинаида заглядывала посмотреть, как я тут и не собираюсь ли учинить какое-нибудь непотребство. Подсознание причудливо вплетало старуху в сон, делая её присутствие в моём детстве логичным и не вызывающим никаких вопросов.
Утро уже близко, поэтому скоро меня должны прийти будить. Родители не давали спать слишком долго, чтоб я не нарушал режим. Вот снова скрипит дверь, быстрые шаги и меня трясут за плечи — очень сильно и грубо.
Я открываю глаза и тут же вспоминаю, где нахожусь. За окном непроглядная темнота, лишь изредка вспыхивает что-то. Красное-синее, красное-синее.
Надо мной нависло перекошенное старушечье лицо.
— Вставай! Надо бежать! — скомандовала она с таким количеством металла в голосе, что из него можно было отлить крейсер.
Я, всё ещё ничего не понимая, скатился с кровати.
— На! — Зинаида из прихожей бросила в меня серым дедовым плащом. Когда я поймал его, оказалось, что в него старуха завернула цветастую длинную юбку, пёстрый платок и мои пистолеты. Всё-таки нашла.
По полу что-то глухо стукнуло. Я включил ночное видение, и лицо само собой вытянулось от удивления. Зинаида стояла, опираясь, словно это был костыль, на длинный армейский ручной пулемёт. Судя по резьбе и металлической плашке с буквами на прикладе — именной. При малейшем движении патронная лента, уходившая в короб, тихо позвякивала.
Я надел плащ и торчал посреди комнаты, как дурак, сжимая в руках юбку с платком и не зная, что делать. Зинаида проковыляла на балкон, отпихнув меня в сторону, когда я оказался у неё на пути.
— Чего встал? — рыкнула она и осторожно выглянула на улицу.
Похоже, там её увидели: стальной голос громкоговорителя рявкнул так, что я подпрыгнул на месте:
— Иванов! Сдавайтесь! Вы окружены! Отпустите заложника!
Старуха открыла окно:
— Ой! Не стреляйтя, робяты! Не стреляйтя! Убьёть он меня! — она говорила с интонациями Бабы Яги в исполнении Милляра.
Красный-синий. Красный-синий. Под окнами стояло несколько хорошо знакомых мне чёрных «волг» с мигалками.
— Короче!.. — повернулась старуха ко мне. — Времени мало, поэтому слушай внимательно. Дом окружён, тебе не уйти. На крыше напротив вижу снайперскую пару, внизу — оцепление. В подъезде уже спецназ, поэтому…
Она профессионально заехала мне в нос: так, что я не успел увернуться и плюхнулся обратно на диван. Тут же стало нечем дышать, и я почувствовал, как по губам стекают солёные капли.
Поспешно зажав нос ладонью, я спросил, гнусавя, как слонёнок из мультика:
— Какого фвена?
— Надевай юбку и платок, а потом выбегай в подъезд и зажимай нос. Кровищи чтоб побольше. Как я говорила, слышал? Изобразить сможешь?
Я кивнул, поняв её план, но всё ещё не до конца осознавая, что тут вообще происходит и зачем старухе меня спасать.
— Это ты? Разум? — я убрал ладонь от носа, чтобы напустить побольше кровищи.
— Что? — нахмурилась Зинаида. — Какой ещё к чёрту разум? Я тебе в башке ничего не повредила? Одевайся давай, скоро начнётся!
Как будто услышав её, матюгальник на улице продолжил свои увещевания:
— Иванов! Отпустите заложника, и никто не пострадает!
Красный-синий, красный-синий.