Осмотревшись, я направился к стойке, дабы изучить здешний ассортимент.
— Чего? — пробурчала продавщица.
— Сейчас выберу, — я засунул руку в карман и вспомнил, что у меня с собой нет ни копейки денег. Чтобы скрыть неловкость, пришлось сделать вид, что я очень вдумчиво изучаю покрытый жирными пятнами бумажный листок с надписью «Меню». — Дело ответственное, тут думать надо.
Я стоял, перечитывая в третий раз немногочисленные позиции, как услышал за спиной:
— Пельмени не бери.
Оглянувшись, я увидел деда в фуражке. Он посмотрел на меня с хитрым прищуром и постучал по столу извлечённой из кармана галифе второй воблой.
— Почему? — спросил я, чувствуя, что нельзя терять шанс на установление контакта с аборигенами.
— Оно тебе не надо.
— Чего это не надо? — воскликнула продавщица. — Нечего мне тут клиентов отбивать!
— Нечего пельмени несвежие продавать! — парировал дед.
— Молчи там лучше!
— А чего это у вас пельмени несвежие? — влез я. — Зачем народ травите?
Разразилась короткая перепалка, из которой продавщица, разумеется, вышла безоговорочным победителем. Многолетний опыт и тренировки сделали своё дело — она с лёгкостью разделалась с двумя противниками. Мы ей были не соперники. Работяги и любители портвейна отвлеклись от разговоров и наблюдали за бесплатным представлением.
— …А ты говори поменьше и бери давай! — сказала мне продавщица, показывая, что разговор окончен.
Я хотел съязвить, мол, как это, давать и брать одновременно, но на улице было слишком холодно и сыро. Картинно покопавшись в карманах, и обхлопав себя со всех сторон, я пожал плечами, чертыхнулся и, пробормотав:
— Денег нет… — виновато улыбнулся новообретённому пожилому союзнику и пошёл к выходу. Я добрался уже почти до самой двери, кашляя, прихрамывая и двигаясь как можно медленнее, когда чёртов старик, наконец, соизволил обратить на меня внимание:
— Чего, забыл?
— Забыл, — с готовностью обернулся я. — Столько сюда шёл и забыл.
— Эх, была не была. Валюша!
Обиженная продавщица взглянула на деда так, словно он был чем-то прилипшим к её туфле.
— Какая я тебе Валюша, хрыч старый?
— Дай-ка нам с молодым человеком, наверное, водочки двести граммчиков, — не отреагировав на оскорбление, сделал заказ мой новый знакомый.
— А тебе не много ль будет? До дома дойдёшь?
— Дойду-дойду. Если что, вон, товарищ дотащит. Товарищ, — обратился старик ко мне, — вы же не бросите боевого друга на произвол судьбы?
— Ни за что на свете, — уверил я «боевого друга». — Буду тащить, как командира из-под огня.
— Вот это по-нашему, — на лице старика снова появился тот прищур.
— Ой, смотри, старый, а то бабка твоя домой не пустит…
— Бабка моя по бесплатной путёвке в санаторий поехала, — отмахнулся дед. — Мыть свои старые кости в Индийском океане и кормить всяких сколопендр. Так что, мадам, двести граммчиков и никаких гвоздей. Ах да, и сосисок обязательно, — дед повернулся ко мне и пояснил: — Они тут всегда свежие. В отличие от пельменей, — услышавшая это продавщица покосилась, но ничего не сказала.
— Вадим Сергеевич, — старик протянул мне сухую ладонь.
— Иван Иванович, — машинально ответил я, слишком поздно спохватившись.
Вскоре я перенёс на липкий стол одноразовую тарелку с божественно пахнущими сосисками и два гранёных стакана. Кажется, жизнь начала налаживаться.
13
Когда в нас сидело уже по двести грамм и по порции ароматных сосисок с кетчупом, отчаяние отступило. В который раз я убедился, что тепло и еда способны творить чудеса с моральным духом.
Вадим Сергеевич оказался редкостным балаболом: старик явно страдал от недостатка общения и теперь, получив меня в своё полное распоряжение, отыгрывался, рассказывая обо всём на свете. В полутьме он улыбался, показывая редкие зубы, травил фронтовые байки и разные житейские истории, резко переходя с одной на другую и, в конце концов, засорил мне мозг настолько, что я просто перестал его воспринимать.
— А вот ещё один случай был. Мы тогда под Веной стояли, готовились штурмовать. Ух и стреляли по нам! Артиллерия, самолёты — утюжили как могли. Каждый день кого-то выбивало, да… Мы, конечно, и окопов себе нарыли в два-три роста, и штолен в них, но всё равно. А что делать — передовая. И вот как-то наш повар сварганил суп. Да какой: у-у-у, — старик причмокнул губами и закатил глаза от сладости воспоминаний. — Наваристый, густой, да с мясом. У нас до этого туговато с едой было. Тут же как бывает: когда в обороне сидишь, всего навалом, хоть объедайся. А стоит на несколько километров оторваться от своих — и всё, затягивай ремень на последнюю дырку… Вот и тогда жрать нечего было: почти неделю одна жижа из хрен пойми чего, да и той не хватает. И вот — суп. Тогда ещё слух пошёл, мол, корова-дура у кого-то из австрияков сбежала да помчалась в сторону фронта, где её шальным снарядом убило. Заодно и освежевало, хе-хе. Ну и вот, получил я котелок, думал, сейчас поточу, как у мамки дома, присел, к стене окопа прислонился, и вдруг прямо перед лицом что-то — свисть! — старик взмахнул руками, едва не скинув со стола стаканы и тарелки. — Смотрю, а суп вытекает! Безобразие! Я ладонью заткнул дырку снизу, жру, аж за ушами трещит, а напротив меня мальчишка-новобранец сидел. Гляжу, а он бледнеет и в меня пальцем тычет. Поднимаю котелок, сморю — мать честная! Осколок пробил котелок, шинель, бронещитки и мне бедро почти оторвал. Кровь хлещет, кости торчат, а я, — Вадим Сергеевич громко и добродушно рассмеялся, — не могу остановиться и жру. Даже когда на носилки санитары уложили, котелок не отдавал: пока не доел, не успокоился. Вот так я и потерял свою левую ногу… — он постучал по ноге, она отозвалась металлическим стуком. — Главное: чуть выше бы попало — и всё. Бабке моей стал бы нафиг не нужен.