— Есть машина. Старая-престарая «Победа». Она стоит в одном из гаражей-ракушек на севере. В багажнике машины — автомат, пистолет и где-то с десяток осколочных гранат.
— Мгм, — пробубнил я, пережёвывая.
— Ты что там, жрёшь, что ли? — возмущённо воскликнул голос. — А, неважно. Короче, твоя миссия заключается в том, чтобы ты поехал и обстрелял… Угадай!
— Дворец Советов? — спросил я, расправившись, наконец, с батоном.
— Хм. Твоя идея определённо лучше! Но нет. Я хочу, чтобы ты обстрелял здание на Лубянке. Хорошо так обстрелял. Качественно. И гранатами чтоб забросал.
— Если хочешь меня угробить, давай я просто застрелюсь из того замечательного пистолета в багажнике «победы» и дело с концом, — предложил я, в два больших глотка осушая бутылку и ощущая, как чувство голода отступает.
— Нет-нет. Ты — ценный кадр. Никто тебя убивать не собирается. Именно поэтому мне самому очень важно, чтобы ты сбежал в целости и сохранности.
— Очень мило с твоей стороны. Но я этого делать не буду, — твёрдо сказал я. — Слишком большой риск. Обстрелять Контору и уйти живым: это что-то из области сказок.
— Не так давно ты сказку сделал былью, — возразил Голос. — Расслабься, я помогу. Мне в самом деле очень нужно, чтобы ты уцелел. Хотя бы в этот раз. Плюс вспомни, что Контора с тобой сделала. Считай это шикарной возможностью отомстить. Разве не чудесно?
— Нет, — отрезал я. — Не чудесно. Я жить хочу.
— Что ж, тогда, если ты забыл, давай освежим, — дурашливость и артистичность мгновенно пропали из голоса, я словно услышал другого человека, — фигурально выражаясь, твои мозги в моих руках. Мне достаточно одного… даже не движения, а мысли — и тебя смогут опознать только по татуировкам.
— У меня нет татуировок, — буркнул я, с сожалением признавая, что Голос прав и я полностью в его власти. Пока.
— Ну, значит, не опознают! — весело сказал негодяй в моей голове. — Диктую адрес, запоминай. И не расстраивай меня, а то накажу.
Я добрался до места назначения примерно через час. Послав к чертям конспирацию, я решил поехать на общественном транспорте: всё равно в это время он обычно забит пролетариатом, возвращающимся с работы. Однако подойти к выбору средства передвижения пришлось ответственно — я отправился не в метро-3, где на каждом шагу камеры, милиция и дружинники, а с трудом запихнулся в самый древний с виду автобус, где работали лишь жизненно важные для передвижения функции, да и те не всегда. Духота, теснота, усталость окружающих и надвинутая на глаза кепка были моими верными союзниками. Меня прижало к молоденькой девушке-студентке, которую такое соседство очень смущало и нервировало, а я благодарил вселенную за то, что это не какой-нибудь пропотевший работяга или пахучая старуха.
Дышать было решительно нечем, но все попытки открыть люк в потолке автобуса сопровождались верещанием невидимой мне тётки. Её голос напоминал тявканье мелкой-мелкой собачки — такой же мерзкий, пронзительный и вызывавший инстинктивное желание дать обладательнице пинка под зад.
Первая пересадка, потом ещё одна — и с каждой новой в автобусе становилось всё меньше народу: час пик заканчивался, жители страны советов возвращались домой к семьям и оседали у голубых экранов.
Я ехал, сидя возле окна, и смотрел вверх, на новостройки, высокой стеной выстроившиеся вдоль дороги. В окнах зажигались жёлтые огни, на стёкла то и дело попадали синие блики — от стен-экранов. По ним можно было понять, кто что смотрит: в одной квартире новости, в другой — кино, в третьей — музыкальная передача.
На улицах было очень людно, ярко горели вывески магазинов, парикмахерских и ателье. Лампы подсвечивали вывешенные в преддверии праздника насыщенно-алые флаги и цветастые плакаты «Да здравствует CLXVI годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции». На листках бумаги и плававших в воздухе крупных голограммах безжалостно отретушированный Ленин в кепке протягивал руку куда-то вперёд, в светлое будущее, которое обязательно должно наступить.
«Верным путём идёте, товарищи!», — говорил он с плакатов, а я посмеивался с подобной некромантии. И почему советскому человеку обязательно требовалось одобрение мертвецов?
Мысли в голове еле ворочались, тяжёлые, как камни. А в животе ворочался страх, неприятное предчувствие и нежелание выполнять приказы Голоса.
Разумеется, мне не хотелось обстреливать Контору, даже учитывая то, что её специалисты со мной сделали. Почувствовать себя зерном, попавшим в равнодушные жернова чудовищной государственной структуры, было неприятно, однако я прекрасно понимал, что истинные виновники моих злоключений находились вовсе не в кабинетах Лубянки.