В комнате негромко тикали часы, настольная лампа давала света как раз, чтобы разглядеть обстановку, но не поражаться её убогости. Мебель из опилок, ободранные обои на волнообразных стенах, шкаф с салфеточками, стаканами и обязательным сервизом, красный ковёр на стене. Там же висит ржавый велосипед, под ним — куча какого-то хлама — брезентовые сумки, старая обувь.
Над маленьким телевизором портрет семейной пары: почему-то не цветной, а чёрно-белый. Мужчина — черноволосый, широкоплечий, статный. Подбородок квадратный, глаза умные и немного наглые, вся грудь в орденах, на плечах капитанские погоны. И девушка — юная, свежая, утончённо-красивая и очень-очень яркая. Я перевёл взгляд на женщину, которая набрасывала ватное одеяло с дырявым пододеяльником на спящего пьяного мужа. Да, это была она. И в кровати лежал он. Словно пародии на самих себя.
Хозяйка комнаты увидела, что я заметил фотографию.
— Да, это мы, — улыбнулась, она и именно улыбка вернула ей сходство со старой фотографией. — Он в отпуск приезжал, и мы расписались. Спасибо вам ещё раз. Хотите чаю?
Я прислушался к ощущениям. Ощущения дрожали от холода.
— Да, если не затруднит.
Через пять минут мы сидели за столом с горячим чаем и свежим печеньем. Хозяйка выдала мне кое-какую одежду, которая оказалась маловата и, честно говоря, попахивала затхлостью, но согревала.
— Вы не думайте, он хороший, — женщина изо всех сил оправдывала своего муженька. — Не каждый вообще выдержит то, что он перенёс. Вот и пьёт после демобилизации. Иногда, — быстро поправилась она, поймав мой взгляд.
— Это что получается, он уже больше десяти лет так?
— Ну… — замялась хозяйка. — Да. Но не всегда же. Он на работу ходит, в автобусный парк. На хорошем счету там.
— А, если не секрет, что случилось? Ну, на фронте, — поинтересовался я, глядя на то, как хороший работник и прекрасный муж пускает слюни на подушку.
— Он не рассказывал сам… Но я с командиром говорила. Им дали задачу высоту взять где-то во Франции. Высота укреплённая, а пространство голое, простреливается, почти половину его роты положили ещё на подступах. А потом, когда захватили, их окружили, — женщина тяжело вздохнула. — Наши просто пробиться не могли к ним — что-то случилось, то ли выбили их с позиций, то ли ещё что… Они держались там неделю. Без еды, воды патронов. Под атаками, обстрелами, раненые все. Люди с ума сходили, но держались. Осталось всего трое от ста пятидесяти человек, причём, двое — без рук без ног, а у моего — ни царапины, представляете? Как заговорённый. Вот с тех пор он и пьёт.
— Ладно, пьёт, — кивнул я. — Но руки-то зачем распускать? — мне было искренне жаль эту женщину. Без какого-либо желания её впечатлить, распустить крылья, показать, что я не такой, и прочее. Она рассказывала о том, какой её муж герой, а я видел только синяки.
— Что? — неумело солгала хозяйка. — А, это… Это я об углы в кухне постоянно бьюсь.
Сейчас я испытывал к хозяйке огромную благодарность и хотел сказать, что, если она ещё раз ударится об угол, то об угол ударится её ненаглядный, но прикусил язык. Не поймёт. Он его любит и рукоприкладства не простит: сцена в ванной тому подтверждение.
Перебравшись в комнату, я укрылся пыльным одеялом и постарался согреться и уснуть, но сон, несмотря на усталость, не шёл.
Зато очень хорошо думалось. Мысли, догадки, образы, предположения, факты и домыслы роились в мозгу, воюя друг с другом. Как протобелки в первичном бульоне они плавали, взаимодействовали, слипались или, наоборот, расщеплялись. Выстраивались в цепочки, отбрасывая ненужное, и создавали единый организм. Каким он получится — я не знал сам.
Голова была большой и горячей, как солнце, и, казалось, занимала собой всю комнату. Одеяло не сохраняло тепло, и меня крупно трясло, из-за чего, как мне мерещилось, дрожал весь барак. Пару раз приходил Голос — всё такой же насмешливый, но более громкий, заполнявший всё сознание. Я кричал, чтобы он убирался прочь, но мерзавец лишь хохотал и сыпал оскорблениями.
В один из таких приступов я увидел над собой женское лицо и с трудом вспомнил, что это — та самая женщина, которой я помогал затащить в комнату мужа-героя. На разгорячённый лоб легла холодная сухая ладонь.
— Господи! — воскликнула она. — Какой жар!
Скрипнула и хлопнула дверь моей комнаты, затем ещё раз — и соседка появилась снова, на этот раз с небольшим потёртым чемоданчиком-аптечкой: белым, с крупным красным крестом.
— Перевернитесь на живот!