— Уткнутся в свою эту… Реальность, — завела первая старушка, у которой из-под платка был виден краешек сиреневой чёлки.
— Дополненную, — подхватила подружка.
— Ага! Дополненную! Сидят и не видят ничего. Как дурные! Взяли моду, тоже мне. В наше время такого не было!
Когда я услышал эту фразу, то едва не рассмеялся.
За одну станцию до Дворца Советов я сошёл с поезда. Обновлённая Киевская выводила меня к вокзалу, бережно воссозданному, как и большинство Московских достопримечательностей. Когда-то в молодости я читал забавную теорию, гласившую, что мир Алисы Селезнёвой, выписанный Киром Булычевым, — это на самом деле мир после ядерной войны, где Москва была разрушена и заполнена такими вот зданиями-репликами, выстроенными взамен уничтоженных. Мысль показалась мне интересной, и я, так уж вышло, сумел проверить её на практике. Это я оказался тем самым Колей, попавшим в будущее, глядящим на новую Москву огромными от удивления глазами и понимающим: несмотря на полную схожесть, это всё-таки подделка. Попытка вернуть Москву, которую мы потеряли.
У вокзала стояло несколько десятков автоматических такси, рядом с которыми топтались, словно невзначай, бомбилы кавказской наружности: их ржавые вёдра были менее комфортабельны, зато сыны гор нещадно демпинговали — и доехать до места можно было за сущие копейки.
Совсем недавно пришёл поезд, и площадь была заполнена людьми с сумками, чемоданами, котомками, тюками и прочим. Приезжие останавливались, окидывали взглядом окружавшие вокзал высоченные беломраморные дома с гербами Союза, пялились и показывали пальцами на терявшийся в облаках шпиль Дворца Советов, и приставали к местным жителями и таксистам с вопросом, как попасть в тот или иной уголок Москвы.
Я подошёл к ближайшему бомбиле — носатому обладателю усов, кепки и грязной жёлтой «копейки».
— Жилой комплекс «Большевик» знаешь?
— Канэшн! — с готовностью кивнул горный орёл. — Паэхали!
«Сегодня явно день стереотипов», — подумал я, вспоминая давешних старушенций в метро.
Мы поторговались, успели обидеться друг на друга, помириться, признаться в безмерном уважении и в итоге сошлись на одном рубле.
Я уселся на переднее сиденье, упершись ногами в бардачок. Нашарив под сиденьем нужный рычаг, я повернул его и собрался отодвинуться, но коварная советская техника преподнесла сюрприз — кресло сорвалось с направляющих и его перекосило.
— Э-э! — грустно протянул орёл, увидев, что я наделал. — Что ж ты нэ спросил?
Кое-как восстановив сиденье, мы всё-таки тронулись и направились к «Большевику». Таксисту было явно скучно и хотелось поболтать.
— Что творится, странно, да? Совсэм страшно жить стало! То дэпутатов убивали, тэпэр по КГБ стрэляют, слышал, да?
Я притворно удивился:
— Нет. А что, правда, стреляли?
— Правда! — с готовностью закивал водитель. — Говорят, шпионы актывизи… — он запнулся. — Актывны, в общем стали.
— Страшное дело, — вздохнул я. — А что, не говорят, кто стрелял? Подозреваемые есть? Это же КГБ!
— Э-э! — кепконосец поднял вверх указательный палец и сощурил карий глаз. — Нэ говорят, чтобы народ нэ пугался! У нас вэдь как: гдэ что случится — никому нэ скажут. Вот и ищут его сами. Может, поймали уже, — пожал он плечами. — Но скрывают.
Я попросил водителя остановиться на небольшом отдалении от комплекса — огромной высотки, стилизованной под сталинскую: яркое освещение, зеркальные стёкла, гранит, бронзовые гербы и неизменный шпиль с красной звездой. Попасть сюда было сложнее, чем в трусы к комсомолке, но у меня был припасён козырь в рукаве.
Какое-то время ушло на изучение охранной системы: я ходил в отдалении, стараясь не попадаться камерам, сидел на скамейках в ближайшем сквере, курил папиросы, сканировал окружающее пространство. Потом менял позицию, закуривал снова и выполнял ту же самую работу. Всё, что можно, тщательно фотографировалось, в дополненной реальности создавались целые гроздья меток. Сейчас я был тем самым человеком, «ушедшим в себя» и не замечавшим ничего вокруг. На белый лист заметки перед моими глазами ложились линии, к ним делались подписи и прикреплялись фотографии. Со стороны я, должно быть, выглядел как обычный городской сумасшедший: мужик, сидящий в темноте на сырой скамейке, шевелящий губами в разговоре с самим собой и глядящий остановившимся взглядом куда-то в пространство, иных ассоциаций не вызывал.