От тепла меня очень быстро начало клонить в сон.
- Голос... Голос, мать твою... - бормотал я, стараясь не моргать. - Куда же ты, сукин сын, делся?
Очень быстро пришёл сон. Усталость взяла своё и я бессовестно задрых, положив голову на пыльную жёсткую батарею. Но поспать как следует было не суждено.
- Эй! Ты кто такой?! - внезапный дребезжащий женский вскрик прямо над ухом заставил меня дёрнуться. В лопатку чем-то чувствительно ткнули. - А ну пошёл отседова!
Нехотя отвалившись от тёплой батареи, я чуть не рухнул на пол, удержавшись лишь благодаря тому, что угодил рукой в миску с костями. Прямо перед моими глазами стояли дряблые ноги в засаленных красных тапках и шерстяных носках. Эти ноги были закованы в поддерживающий аппарат - чёрные полоски стали и простейшие внешние суставы, - но их хозяйка всё равно опиралась на рыжую клюку с резиновым набалдашником.
- Ты что делаешь, гад? Всю Барсикову еду испортил!
Ободранный Барсик с порванным ухом лежал на тряпке под батареей, засыпая и щурясь, и никакого недовольства не выражал.
- Простите... - пробубнил я, ещё толком не проснувшись. - Простите. Я ухожу уже. Ухожу... Извините, - я попробовал поправить миску, но получил клюкой по голове. - Ай!
Подгоняемый ругательствами согнутой старухи в дурацком халате, я покинул подъезд и снова оказался на улице под пронизывающим ветром. Лишь постояв минутку и очухавшись, понял, какой же я идиот.
Можно было рявкнуть, чем-нибудь пригрозить, в конце концов, применить силу... Хотя, нет, это дурацкая идея. Обиженная бабка могла вызвать милицию, и тогда мне стало бы совсем худо. В поле зрения попало моё изгвазданное землёй и порванное пальто, ещё вчера выглядевшее очень даже презентабельно, - и стало ясно, что старуху мне обвинить не в чем.
Выглядел я и впрямь жутко. Одежда грязная и рваная, руки чёрные, со сломанными ногтями, на голове - окровавленные бинты и слипшиеся волосы... Запаха я не чуял, но был уверен, что пахну явно не ландышами.
- Я бычок подниму, горький дым затяну... - пропел я себе под нос. Курить и есть хотелось неимоверно. Песня пришлась как нельзя кстати, учитывая, что в ней были слова: "Я простой советский бомж, а не шпана".
Надо было что-то срочно придумывать. Например, искать другой подъезд. Вместе с холодом, вновь пробиравшимся под одежду, в душу просачивалось отчаяние. Сейчас я был один и ощущал себя букашкой на фоне огромных серых многоэтажек, которые в этот момент были олицетворением отвернувшегося от меня мира. Помощи ждать было совершенно неоткуда: да и я, успев привыкнуть за годы службы к негативному отношению людей, даже предположить не мог, что кто-то согласится меня выручить.
Пока я стоял и раздумывал, за спиной запищал домофон. Обернувшись, я увидел давешнюю старуху: высунув голову из дверей, она смотрела на меня с подозрением, вздёрнув нос, который лет эдак двадцать назад я мог бы счесть хорошеньким.
- Уже ухожу, - я примирительно поднял руки. Ссориться не хотелось: ну её к чёрту эту милицию. - Простите ещё раз.
Вести себя нужно как можно вежливее, иначе Контора по обращению мигом поймёт, кто это там хулиганит, и перекопает весь район. В голове до сих пор звучало:
"...Люк открою, полезу домой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой".
- Заходи, - сказала старуха и открыла дверь пошире.
Я замешкался. Это было странно.
- Да не надо, наверное. Я пойду...
Но старуха всё восприняла по-своему.
- Ишь, стеснительный какой, - насупилась она. - Заходи давай!
Её голос пробудил во мне маленького мальчика, которого родители загоняли домой после прогулки. Был, конечно, определённый риск какой-нибудь пакости, но я решил, что побыть в тепле еще несколько минут мне точно не повредит.
Мы поднялись на второй этаж, и я смог, наконец, рассмотреть благодетельницу. Она принадлежала к числу женщин, которые в старости не распухают безобразно, а наоборот, высыхают до состояния вяленой воблы. Несмотря на поддерживающий аппарат, она еле шла, опираясь одной рукой на перила, где какой-то малолетний хулиган нацарапал бессмертное "Миша+Катя=любовь", а другой - на трость, которой не так давно меня колотила.
Я предложил помощь, но старуха лишь фыркнула.
Понимаю.
Сам бы, наверное, побрезговал.
Когда я вошёл в квартиру, по коже пробежали мурашки: от атмосферы и ассоциаций, которые она вызвала.
В тесной полутёмной прихожей-коридоре тихонько тикали механические часы, а слева из кухни доносились приглушённые голоса. Заглянув, я увидел, что по маленькому телевизору, накрытому сверху вязаной салфеткой, шёл какой-то современный сериал: что-то про войну, любовь и шпионов. "Наши", разумеется, с трудом, но побеждали. Пахло выпечкой, тяжёлыми духами, пылью и старой одеждой. На потемневшем от времени деревянном трюмо лежала куча мелкого хлама, а на зеркале я заметил цветную фотографию женщины, очень похожей на хозяйку. На пуфике покоились старые газеты.
Поток воспоминаний захлестнул меня.
Я немало прожил в Новом Союзе и успел понять, что при всём настойчивом копировании внешних признаков, названий и лозунгов это было другое государство. Все настолько хорошо делали вид, будто мы живём в том самом Союзе, что, в конце концов, игра прижилась - и люди на самом деле в это поверили. Фальшь сквозила во всём, многие детали были словно пародией на самих себя, но тут, в этой самой квартире, расположенной в одном из новых районов разрушенной Москвы, я, наконец, почувствовал себя как дома, в детстве.
Тут, чёрт возьми, даже пахло так же, как у моей бабушки.
- Иди в ванную! - проворчала старуха. - Разувайся только! - из-под трюмо, заваленного старой косметикой, лекарствами и исписанными бумажными листочками, появились пыльные растоптанные тапочки.
Я снял пальто и огляделся в поисках крючка, на который его можно было бы повесить, но у меня его вырвали и бросили на пол у двери.
- Постираю! Пошли! - старуха загнала меня в ванную и, отодвинув шторку, объяснила не терпящим возражений тоном школьной учительницы. - На стену не лей, плесень мне тут не нужна! Тазики на пол выставь! - тонкий коричневый палец ткнул в старые тазы, сделанные, судя по толщине, из танковой брони. - Шампунь и мыло в шкафчике! Мочалку бери синюю! Будешь выходить - под ноги постели тряпку! - хозяйка зацепила клюкой кусок полосатой ткани, в котором я узнал старый халат. - И воды чтоб немного! Переодёвку сейчас дам. И не вздумай мне тут! - погрозила она мне и вышла.
Хотелось закрыться, но я не обнаружил ни крючка, ни шпингалета, поэтому, пожав плечами, сбросил на пол грязное вонючее тряпьё, в которое превратилась одежда, осторожно размотал бинт, и, забравшись в ванную, включил воду, да погорячее. Я с наслаждением отскребал грязь, пока не вскрикнул, увидев, что ко мне за шторку просунулась дряблая рука, которая принялась закручивать вентиль.
- Я говорила, чтоб воду не лил!
- Эй! - не сдержал я гневный возглас. - Я тут вообще-то без одежды!
- Чего я там не видала? - проворчала хозяйка и скрылась.
Когда я вылез и осмотрел голову, на которой белел послеоперационный шрам, уже успевший немного затянуться, то заметил, что моя одежда вместе с пистолетами в карманах исчезла, зато появилась табуретка с каким-то белым мужским бельём и трико с дыркой между ног. Одежда была великовата и пахла затхлостью, но всё равно я был чертовски за неё благодарен.
Зачем старуха это делала? Я решительно не понимал и оттого чувствовал себя неловко.
После того, как я вышел из ванной, туда сразу же ворвалась хозяйка.
- Я же говорила, на стену не лить! - проворчала она.
- Простите, - промямлил я. - Я старался.
- Старался он... - уничтожающе посмотрела на меня старуха и стала вытирать стену той же тряпкой, на которой я стоял минутой ранее. Получалось у неё плохо - спина практически не разгибалась.
- Давайте помогу, - предложил я, но ответом меня не удостоили.