Заключённый сделал осторожный шаг вперёд ко мне и, зачем-то подняв сломанную правую руку, помахал ею перед моим лицом.
Я отвлёкся, и это стало роковой ошибкой. В темноте блеснула сталь, ко мне, как и несколько минут назад в квартире, метнулась рука, но в этот раз с более близкого расстояния. Лезвие короткого кухонного ножичка пробило одежду, кожу, тонкую жировую прослойку и лязгнуло об одну из подкожных брюшных бронепластин.
Взревев от боли и обиды, я схватил Андрея в охапку, чувствуя с садистским удовольствием, как под моими ладонями хрустят кости, и изо всех сил оттолкнул зэка к краю... и за край. Андрей ухнул вниз, а я провожал его разъярённым взглядом, жалея, что не успел сделать из него отбивную голыми руками. Вот тебе, товарищ майор, и сострадание и милосердие... "Дурак, какой же дурак..."
Несколько секунд удаляющегося крика - и тихий, еле слышный из-за дождя "плюх". Белое пятно рубашки ярко выделялось на чёрном асфальте.
Я от души выругался: но больше на самого себя. По распоротой тельняшке расплывалось небольшое кровавое пятно.
Уже позже, успокоившись и стуча каблуками по тёмной и пыльной лестнице, я снова и снова прогонял в памяти услышанное. Информации он дал вполне достаточно для продолжения поисков. И ещё завод имени Лебедева... Это вполне могло оказаться совпадением, но я в них уже давно не верил. Ладони зудели. Я был на правильном пути, а значит, расследование продолжалось.
16.
Поехать на завод было заманчивой идеей, но от неё пришлось отказаться по нескольким причинам. Во-первых, слишком опасно - секретное предприятие, хорошо охранялось, и даже, если бы я смог туда попасть, то шансы выбраться маячили где-то в бесконечности между одной десятой процента и полным нулём.
А во-вторых, я не знал, что там, собственно, искать. Найти Унгерна и вытрясти из этого казахского арийца всё, связывавшее его с "Лебедями", было более разумной мыслью.
Дождь перестал, но небо всё ещё было пасмурным, а в воздухе витала сырость. Улица, по которой я шёл, называлась Плющихой лишь по старой памяти: ядерные взрывы не оставили и следа от прежнего района. Не осталось ни высотных отелей, ни жилых домов, и сейчас мрачный готический замок МИДа возвышался над покатыми крышами ещё одной грязной заплатки бараков на теле многострадальной Москвы.
Это было похоже на клишированную Трансильванию из поп-культуры: высоченный дворец Дракулы, а у его подножия - разваливающиеся халупы. Поначалу, после пробуждения, я никак не мог смириться с царившим вокруг безобразием, возмущался и спрашивал себя, как люди могут ТАК жить, но потом пришло понимание, что это лучшее из возможного. То, что сделала советская власть и советский народ, было настоящим чудом.
Отгремели ядерные взрывы, вся инфраструктура, промышленность и цивилизация как таковая оказались отброшены в каменный век. Война, которая и не думала заканчиваться, полыхала почти на всей территории тогда ещё России. Враг блокировал Санкт-Петербург, осадил Москву, дошёл до Астрахани на юге, а на востоке Китай оккупировал практически всю Сибирь.
Карта страны в те страшные годы напоминала "красное дерево" времён гражданской войны: людям казалось, что всё пропало, страна обречена и спасения нет.
А потом пришла Идея. Вернее, не пришла: она никуда не уходила, оставаясь тайной народной мечтой о возвращении "старых добрых времён". Идея вернулась в тот самый момент, когда была так необходима, собрала десяток разрозненных бандитских республик и полуфеодальных городов-государств в единое целое - и русский солдат выстоял. Выстоял и погнал противника обратно, освобождая родные земли и в огне сражений закаляя и укрепляя новый, многонациональный советский народ.
И пусть фронты откатились от границ, пусть многочисленных врагов изгнали и начали бить на их территории, в тылу от этого не стало легче. Войне было далеко до завершения - трудной, напряжённой, отвлекающей львиную долю ресурсов, отнимающей жизни. А в самом Союзе было негде жить, нечего есть, нечем лечиться, некому учить детей - полная разруха. Но, несмотря на это, люди, которые населяли Союз и верили в светлое будущее, совершили ещё один подвиг: на пепелище старого мира сумели отстроить заново многое из того, что было разрушено, и не собирались останавливаться на достигнутом.
Официальная история в основном сосредотачивалась на крупных военных достижениях. Через семь лет после освобождения территории страны от врага была возобновлена космическая программа. Через десять - в космос поднялся первый корабль военно-космического флота. Через двенадцать - одержана первая крупная победа в орбитальном сражении и высажен десант на Луну, советские войска победным маршем идут по Европе, Азии, Африке, обеим Америкам и Антарктиде, а президент США и верховное командование стран НАТО эвакуированы на Марс.
Но помимо этого в тылу происходило нечто не менее важное. Была отменена карточная система. Выстроены заново промышленность, сельское хозяйство, наука, образование, медицина. Союз первым начали массово внедрять боевые и вычислительные имплантаты, компьютеризировать хозяйственную деятельность, использовать клонирование, "штампы" сознания и множество других вещей, куда менее впечатляющих.
На радиоактивных руинах вырастали новые города, рождались, пусть и не всегда здоровые, дети. И то, что многим до сих пор приходилось ютиться в подобных бараках, было уже достижением. Людям было, где жить и что есть, а это после более чем полувековой войны - уже немало.
Я шёл по улице, над которой возвышалась громадина МИДа. Контраст разителен: могучая высотка и двух-трёхэтажные развалюхи, во дворах которых усталые пожилые мужики с чёрными электронными протезами в свободное от смен время пьянствуют и играют в домино, пока их жёны развешивают бельё на верёвках.
Дом номер восемь оказался нескладным и несимметричным строением, выкрашенным коричневой краской. Во дворе - залитая водой песочница, длинный сарай с десятком пронумерованных белой краской дверей. На вытоптанном пятачке земли - футбольные ворота, рядом с которыми две грубо сколоченные лавочки и кухонный стол с затёртым инвентарным номером. К калитке бежал тонкий ручеёк - от покосившейся ржавой колонки, заклиненной при помощи деревяшки. Навстречу мне из некоей деревянной кабинки под крышей, крытой листом рубероида, вышел усатый старик в дырявой белой майке, галифе и сапогах. Подмышкой он держал газету, у которой не хватало части обложки - той, где обычно печатали портреты первых лиц КПНСС или членов Ставки.
- Здравствуйте! - я прошёл во двор, переступая через ручеёк. - А Тильман не тут живёт?
Старик остановился и выудил из кармана галифе пачку папирос.
- А вы ему кто будете? - поинтересовался он, извлекая одну, сгибая в нужных местах и поджигая.
- С работы, - уверенно соврал я. - Не появляется, стервец. Думали в милицию заявлять, но решили сперва сами разобраться.
- А чего это, на Вычислительном уволить не могут этого оболтуса? - дед выпустил облако удушливого дыма. Судя по запаху, он курил старые покрышки.
- На каком вычислительном? - нахмурился я. - Я с "Лебедей".
- А-а, - протянул старик. - Запамятовал, бывает.
Ну конечно. Запамятовал. Хитрец старый.
- Так что? Где его носит?
- Не знаю я, - пожал плечами дед. - Запропастился куда-то.
- А давно?
- Да что-то около трёх-четырёх дней тому. Он и до этого пропадал на неделю, говорил, в командировку.
Я снова придал лицу сердитое выражение.
- Та-ак. А куда ездил, не говорил?
- Да нет, - покачал головой старик. - Он вообще необщительный.
Я автоматически кивнул:
- Ну, это смотря с кем и где...
- Что вы имеете в виду, товарищ? - дед сощурил глаз.
- Да так, - я сделал неопределённый жест рукой. - Специфический он.
- Это да, - охотно подтвердил собеседник. - Впрочем, что это я? Пойдёмте в дом.