- Мария.
- ...Мария. Вы спасли мне жизнь.
- Да о чём вы? - отмахнулась женщина. - Ешьте-ешьте. Потом таблетки.
Не было нужды просить дважды. Очень скоро суп согрел меня изнутри, даря ощущение приятной истомы и сонливости. Даже не помню, когда последний раз ел такую вкуснотищу.
- Теперь таблетки! - скомандовала Мария.
Я повиновался.
- Лежите! - приказала спасительница, внимательно проследив, чтобы я выпил всё, как будто я был ребёнком, который мог их выкинуть. - Я на работу, если плохо будет, звоните в скорую.
- Спасибо, - меня переполняла благодарность к этой женщине. То ли от температуры, то ли от бессилия я стал ужасно сентиментальным: когда я благодарил Марию, глаза были на мокром месте.
- У вас есть, чем ещё перекусить?
- Да-да, - быстро соврал я, не желая более обременять соседку.
Она недоверчиво осмотрела мою пустую комнату.
- Ага, так я и поверила. Ладно, мужу передам, чтобы супом поделился. Вам есть надо.
- Не надо мужу, - сказал я, но соседка уже упорхнула.
Провалявшись в кровати и ещё раз вздремнув, я осознал, что мне стало намного лучше. А это значит, нужно проделать то, о чём я думал прошлой ночью, когда ползал в грязи и незлым тихим словом поминал Голос.
Одежда не успела просохнуть до конца, но на улице, кажется, немного потеплело. Я быстро оделся и, покинув барак, с наслаждением вдохнул свежий и слегка горьковатый московский воздух. Слабость постепенно отступала, но я всё ещё чувствовал себя довольно скверно: пошатывался и часто терял равновесие, когда кружилась голова.
Кое-как доковыляв до Бауманской, я увидел, что возле телеэкрана с новостями толпился народ. Подобраться поближе не было никакой возможности, но я и так догадывался, о чём там говорится.
Поэтому, скурив заначенную в кепке сигарету, запрыгнул в ближайший автобус и, протолкавшись сквозь плотную толпу, вцепился в жирный скользкий и нагретый чьей-то ладонью поручень. Со всех сторон меня стискивали тела других пассажиров - разгорячённые и мокрые.
Чёртова жестянка очень часто и резко поворачивала, подпрыгивая на мелких ямах, а недостаток воздуха и жара дурманили сознание, поэтому через десять минут, показавшихся несколькими часами, мне в очередной раз стало очень плохо.
В глазах потемнело, рука соскользнула с поручня, и я бы точно упал, будь в салоне хоть немного просторнее.
- Мужик, ты держись, а не виси на мне! - пробасил кто-то над ухом.
- Простите... - сказал я и попробовал схватиться за один из трёх поручней, маячивших у меня перед глазами и периодически собиравшихся в один. Промах, ладонь зацепилась за горячий воздух.
- Да он же пьяный! - я повернул голову и рассмотрел, словно сквозь туман, сморщенное старушечье лицо. Его обладательница гордо, как на троне, восседала на "месте для инвалидов и ветеранов".
- Я не пьяный, - дёрганье головой должно было означать отрицание, но получилось больше похоже на нервный тик.
- Да ты себя-то видел? - не унималась старуха. Её громкий высокий и скрипучий голос звучал как скрежет мела по сухой школьной доске. - Алкаш! Уже нажрался!
- Я болею, - огрызнулся я. - Плохо... Температура.
- Как не стыдно обманывать-то, а? - заголосила бабка. - По тебе же видно, что ты уже шары залил!
К моему удивлению, у старушенции нашлось много сторонников, народ загомонил, в мою сторону поворачивались и смотрели: кто с интересом, а кто - с осуждением и неприязнью. Бесплатное представление, чёрт бы его побрал. Я послал старуху по-матерному и локтями проложил себе путь к выходу, вызвав этим ещё большее общественное порицание. Едва оказавшись на улице, я отчаянно закашлялся, согнувшись напополам и едва не выплёвывая лёгкие. Плохо дело. Очень плохо. Люди косились и как бы невзначай отодвигались.
- Всё в порядке, дяденька?
Я поднял глаза. Передо мной стоял тощий светловолосый мальчишка - почти прозрачный. Синяя школьная форма, красный галстук, портфель из кожзама, значок тимуровца и горящие желанием помогать глаза.
- Да, - я попытался изобразить улыбку. - Всё хорошо, просто приболел.
- А-а, - с недетской серьёзностью кивнул пацан. - Берегите себя, - он помолчал и добавил: - Болезни запускать нельзя!
- Спасибо. Хороший мальчик, - выдавил я и сделал вид, что всё в порядке.
До знакомой дырки в заборе пришлось добираться несколько часов: где пешком, а где на общественном транспорте. Несколько раз нападали приступы кашля, температура успела подняться и опять прийти в норму, голова кружилась, ноги подкашивались, а ладони не сжимались, но я всё-таки с грехом пополам доплёлся до места назначения.
Знакомый забор с нарисованным инвалидом войны, дыра в нём, пустынная дорога по разрушенному городу и оранжевая вывеска. Вскоре, окунувшись в привычное многолюдье, я почувствовал небывалое облегчение. Тут можно было играючи затеряться и, хоть ненадолго, но побыть собой: человеком, привыкшим к капитализму и не делавшим вид, будто ему интересны какие-то великие идеи и решения очередного съезда. В этой толпе я был как дома. Дух Горбушки подхватил меня и понёс по кривым улицам, как щепку в реке.
Первым делом я переоделся.
Чёрный флотский плащ со споротыми погонами и перешитыми пуговицами, нормальная рубашка, свитер с горлом и флотские же брюки. Одежда была куплена у очкастого старикана, одетого в нелепую фиолетовую куртку и сиреневый берет, вывалянный в белой кошачьей шерсти. Дед постоянно курил гадкие папиросы и ронял пепел на товар - завёрнутые в брезент тюки с одеждой. Он вытер рукавом мутное зеркало с отбитым углом и дал посмотреть на себя. "Ну вот, другое дело", - думал я, отряхивая плащ от пыли, пепла и шерсти. - "Совсем другое дело".
К лачуге подходил осторожно: за сотню метров навострил глаза и уши, проверил окружающие дома во всех возможных диапазонах, пытаясь высмотреть ловушку, но ничего не нашёл. Узкий переулок был тих и безлюден.
Я протиснулся между стенами хибар и встал у двери, приводя дыхание в порядок. Входить внутрь было страшновато: старый еврей, благодаря мне близко познакомившийся с работой спецназа, мог и пулю в голову всадить без разговоров. А я ещё и болею, драться не смогу, реакция не та... Страхи и сомнения грызли безо всякой пощады, я таращился на дверь, словно хотел открыть её взглядом, но, наконец, тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Чему быть, того не миновать.
Заскрипела дверь, я вошёл в полутёмное помещение, где совершенно ничего не поменялось с момента прошлого визита: разве что вещи снова лежали на своих местах, а не были разбросаны по полу. Взгляд грустных глаз Моисея пронзил меня насквозь. Старый еврей находился на своём рабочем месте - за стойкой, там, где я оставил его в тот раз.
- Здра-авствуйте, - протянул он, увидев меня. Холода в голосе хватило бы для восстановления всех растопленных ледников Антарктиды. От картавости не осталось и следа.
- Здравствуйте, Моисей, - кивнул я. - Мне нужен Яша.
- Тем нужен Яша, другим нужен Яша. Всем нужен Яша, - неопределённо сказал хозяин лавки, пожимая плечами. - Уходите. Вам тут больше не рады.
- Рады вы или нет... Мне. Нужен. Яша, - сказал я твёрже. - Только он может мне помочь.
- Ой, да шо ви такое говорите? - отмахнулся Моисей. - Какая помощь? Зачем помощь? Неужели ваша бурильная контора не может справиться самостоятельно?
Я покачал головой:
- Во-первых, наши с конторой пути разошлись. А во-вторых, вам, наверное, будет приятно слышать, но не может. Помогите! - в голосе против воли проявилось отчаяние. Мне было мучительно даже просто стоять на ногах.
- Мы вам уже как-то помогли, - Моисей сделал быстрое брезгливое движение ладонями, словно стоял по грудь в воде и отгонял мусор. - Уходите.
- Не уйду, пока не поговорю с мальчиком, - процедил я сквозь зубы. Хотите вы этого или нет! - рука скользнула в карман пальто к пистолету, но в следующий миг старый еврей словно взорвался. Из его ладоней, плеч, груди и живота взметнулись тонкие нити, похожие на струны. Не успел я моргнуть глазом, как был оплетён ими и полностью обездвижен. Пистолет глухо стукнул по полу, а я с удовольствием закричал бы, если б те же холодные нити не зажали мне рот.