Он явно что-то недоговаривал. Я посмотрел вниз, туда, где ворочался цех, словно поверхность штормового океана из стали. Больше всего на свете я сейчас желал взять генерала за шкирку и вытрясти из него всё, что возможно, а потом - концы в воду, но стоял смирно, оценивая шансы выбраться живым из крепости и добраться обратно до Москвы. Захаров воспринял это по-своему.
- Хотите сказать, что у вас нет контактов?
- "Не складывайте все яйца в одну корзину", товарищ генерал, - нарочито медленно изрёк я. - Народная мудрость. И она играет на руку не нам.
- Хорошо, допустим, я дам вам контакт человека, который может знать, что к чему, - я изо всех сил постарался, чтобы ни единый мускул на лице при этих словах Захарова не дрогнул. - Но что дальше? Какие гарантии вы можете предоставить?
- А какие гарантии вам нужны?
- Неприкосновенность и полное выполнение прежних договорённостей, - быстро ответил генерал. - Мой сын должен остаться в Москве, а мне лично нужна доля французских трофеев и постоянное место в генеральном штабе. Ни капли меньше.
- Това-арищ генерал... - протянул я. - Вы понимаете, что стоит на кону? А ещё торгуетесь! Если мы проиграем, то проиграем все и сразу. Никто не знает, что у него в голове. Никто не знает, какие у него планы. Кто должен остаться, а кому кирпич на голову упадёт? Кто - опасный свидетель и влиятельный противник, а кто станет убеждённым сторонником? Вы можете это сказать?
Генерал опустил голову.
- Не могу. Но, тем не менее, мне нужны гарантии!
Я оперся на перила и вздохнул.
- Хорошо-хорошо, - сказал я тоном, каким обычно говорят: "Достал, делай, что хочешь". - Я дам вам гарантии. В конце концов, если мы победим, то и в генштабе места освободятся, и на трофеи очередь поредеет.
- А сын? - напрягся Захаров.
- И сын, - поторопился я успокоить оппонента. - Когда вы устроитесь в генштабе, сами сможете повлиять на его судьбу. Итак, - у меня в горле пересохло: я сейчас собирался проверить догадку - главную на этот момент и оттого очень-очень важную, - кто поможет вам во время парада?
Захаров выпучил глаза, его усики встали дыбом.
- Большого. Концерта, - процедил он. - Не надо пускать всю конспирацию коту под хвост.
Меня словно окунули в раскалённый свинец. В точку. В точку, чёрт бы его побрал!
- Да, - улыбнулся я. - Простите. Так кто?
От названной фамилии мне чуть не стало дурно. Маршал. Маршал военно-космического флота Гречко. Командир орбитальной эскадры больших бомбардировочных кораблей, герой битвы за Луну, орденоносец.
- Ничего себе, - я не сумел скрыть удивление. - Тот самый?
- Да, именно, - кивнул генерал. - Правнук космонавта.
- И что он должен был сделать?
- Этого я не знаю, - пожал плечами мой собеседник. - "Не храните яйца в одной корзине".
- Спасибо, товарищ генерал, - я откозырял и протянул Захарову ладонь. Он, помедлив мгновение, ответил тем же. Рукопожатие оказалось крепким и сухим, а ладонь - узкой и длинной, с пальцами пианиста.
- Спасибо - это пока ещё не место на Большом Знаменском, - заметил он, глядя мне в глаза. В этот раз я проиграл и отвёл взгляд первым.
- Всё будет, товарищ генерал. Всё будет.
- Мне связаться с Гречко?
Я быстро прикинул, стоит ли это делать.
- Нет, не стоит. Сообщение могут перехватить. Но будьте готовы, что Гречко захочет с вами связаться, возможно, понадобится подтвердить ему, что я - не верблюд.
Командировочное удостоверение было получено в штабе армии спустя полчаса после разговора. Я успел запутаться в бесконечных однообразных бетонных казематах, то и дело сотрясавшихся от ядерных взрывов. В штабе было душно, накурено, и ещё там всё время кричали. Огромный зал размером со стадион был заполнен столами, за которыми сидели, зарывшись в горах документов, военные: они и орали, постоянно связываясь с кем-то.
- Заря! Заря! Отступление прекратить! Стоять насмерть! Оборонять до последнего, подкрепление уже в пути! Заря! Как слышно?! Заря! - рычал тощий бледный капитан. У него от нервного тика дёргалась щека, а манжеты белой парадной рубашки пожелтели от табака.
- Коридор потерян! Повторяю, коридор У-19 потерян! Там газ! Повторяю, в коридор У-19 пущен газ, в штольнях люди гибнут! - это уже толстый и слишком старый для старшего лейтенанта мужик. Его физиономия имела очень странный оттенок - не красный даже, а синюшный, словно его вот-вот хватит удар.
- Атака на поверхности отбита! А? Что? Повторяю! Атака в секторе отбита! Потери противника - десять танков-голиафов и около трёх сотен человек пехоты! - отрапортовал лощёный майор с густыми чёрными усищами. Форма отглажена, морда круглая и сытая. Видимо, он привык к роли гонца с хорошими новостями.
- На! - ко мне подбежал седой сержант с чёрной повязкой на глазу и лицом, испещрённым глубокими шрамами так, словно это и не лицо было, а географическая карта какого-нибудь марсианского каньона. Под глазами старого служаки пролегли глубокие тени, на щеках седая щетина - лет десять служит, не меньше. Либо быстро "сгорел" на штабной работе.
Сержант сунул мне в руки лист бумаги с печатями и большой красной звездой в шапке документа - предписание срочно убыть в Москву с особо важным поручением. Я проверил почту: такой же документ, только электронный, уже загрузился.
В эшелон, которому предстояло отправиться обратно в Париж, грузили раненых. На платформе было некуда ступить из-за носилок, где накрытые окровавленными простынями, замотанные в бинты, крича и мечась в бреду, ожидали отъезда сотни солдат. От некоторых осталось совсем мало - лежит на носилках бережно прикрытое нечто размером со школьный ранец, а из-под простыни торчит мужская голова со стеклянными от наркоза глазами.
Я застыл у выхода на платформу, не в силах сделать шаг вперёд. Потрясение оказалось настолько сильным, что тело и разум словно окаменели. Сознание билось, как птица о прутья клетки, стенало, обезумев, но не имело возможности прорваться наружу и вернуть контроль над мышцами и мозгом. Первым желанием было развернуться и бежать, что есть мочи, спрятаться, подождать другой поезд и забыть увиденное, как страшный сон, но я не мог даже пальцем пошевелить и, глубоко шокированный, смотрел на массу покалеченных людей до тех пор, пока не подошли два дюжих ефрейтора в измазанных кровью белых фартуках и не приказали помочь, невзирая на звание.
Это и спасло: я не нашёл сил противоречить решительному тону, ухватил первые носилки с липкими ручками и через несколько минут втянулся. Помогал остальной медицинской бригаде оттаскивать раненых в поезд. Схватить, отнести, положить; схватить, отнести, положить - и так до бесконечности, отчего я очень скоро перемазался в крови с головы до ног и вообще перестал понимать, что вокруг происходит. Потом, когда носилки закончились, помогал забраться в вагоны ослепшим, оглохшим и контуженным, ловил лёгкие, которые выкашливали отравленные газом, собирал с пола кишки из вспоротых осколками животов. Отсутствующие руки, ноги, глаза, уши и куски покрупнее через какое-то время просто перестали бросаться в глаза.
Работа была тупой и монотонной, я выполнял указания медиков автоматически, удивляясь где-то в глубине души тому, как спокойно реагирую на эти чудовищные увечья. Однако позже пришло понимание - человеческие страдания вокруг меня просто не воспринималась сознанием.
Я не мог поверить, что все эти живые люди на самом деле ужасно покалечены и испытывают невыносимую боль, пусть и приглушённую наркозом, а многие до Парижа просто не доживут.
Платформа опустела неожиданно и я, почувствовав небывалую усталость, прислонился к стене вагона и дрожащими руками попробовал закурить.
- Спасибо, лейтенант. Ты нас очень выручил. Дай-ка... - ефрейтор взял из моих непослушных пальцев пачку сигарет и зажигалку, помог поджечь сигарету и пожал напоследок руку. А я обратил внимание, что он назвал меня лейтенантом, не упирая на то, что я был младшим.