— Говорю же, неподходящее сейчас время…, - перебил Дмитрия Волков, когда тот снова начал повторять свои аргументы. — Народ и так на взводе, не хватало еще и этого ублюдка упоминать!
— Как раз сейчас и нужно упоминать, — ответил Дмитрий. — До сих пор именно его считали виновным в уничтожении Адмиралтейской. И, так как обнаружились настоящие предатели, нужно напомнить людям о том, что кто-то до сих пор сидит из- за них за решеткой.
— Не только из-за них! Этот тип прокрался на нашу станцию и угрожал нашей безопасности.
— Прокрался, но, заметьте, мы сами привели его с поверхности.
— Если ты забыл, я напомню: он пришел, чтобы убить тебя!
— А вот это уже моя забота. К тому же…, - Дмитрий откинулся на спинку кресла и усмехнулся, — люди вряд ли бы сильно переживали, если бы он наконец-то убил «процветающего». А то и вовсе наградили бы его.
Волков невольно усмехнулся в ответ. В данном случае Лесков был прав — люди либо жалели, что Фостер не сумел выполнить заказ, либо злились, что наемник мог убить того, кого они должны были убить сами. Те, кто относились к Дмитрию лояльно, предпочитали молчать, чтобы избежать ненужной агрессии в свой адрес, либо, как в случае с Бехтеревым, с ними не хотели связываться.
— Я все равно считаю, что Фостер опасен, — теперь в разговор вмешался все это время молчавший Альберт. — Этому человеку нельзя доверять. Обвешайте его хоть сотней датчиков, он все равно найдет способ, как нам навредить.
— Ему больше нет смысла нам вредить, — ответил Дмитрий. — После того, что он натворил на континенте, путь ему туда заказан. Вы все видели, в каком состоянии его к нам доставили: зачем ему было так рисковать, чтобы до нас добраться? Я знаю, что он не лжет, говоря, что ему больше некуда идти. Если мы…
Дмитрий немедленно прервался, услышав стук в дверь.
— Войдите, — произнес он. В этот миг Иван оторвал взгляд от поверхности стола и с долей удивления посмотрел на Лескова — никогда прежде он не слышал от друга столь властного тона. Наверное, только сейчас Бехтрев по-настоящему осознал, насколько Дмитрий изменился. От того мальчишки, который, раскрыв рот, слушал каждую бредню Олега, не осталось и следа. Исчез и тот паренек, который носился по Москве, как сумасшедший, пытаясь урвать от жизни свою крошку. Потускнел и образ холеного молодого мужчины, баловня судьбы, который все измерял количеством цифр на банковском счету. Теперь это был человек, в котором осталось минимум эмоций, и от этого он стал жестче, хладнокровнее и, быть может, даже злее.
Затем Иван перевел взгляд на испуганное лицо солдатика, который замер на пороге кабинета, и мысленно усмехнулся. Много лет назад, когда еще существовала «стая», с таким видом «отстой» обращались к Олегу, а Дмитрий молчал, преданно кивая на каждое слово своего предводителя. А ведь глядя на нынешнего Лескова, нельзя было даже усомниться, что Сенатор с легкостью мог потягаться с Койотом за лидерство. Так почему же он предпочитал оставаться в тени?
Слова солдата отвлекли Ивана от воспоминаний о детстве. Теперь его внимание полностью сосредоточилось на говорящем, и он мысленно выругался, узнав причину визита этого паренька. Что что, а такого поворота не ожидал даже он, побывавший в самой гуще криминальных разборок.
— Кое-что произошло на «Площади Невского», — произнес солдат, переводя взгляд с Волкова на Лескова и обратно. — Это касается семьи одного из предателей. Вы дали им разрешение увидеться с их близкими, но дело в том, что…
— Да не мямли ты, — рассердился Волков.
— Прошу простить, товарищ генерал! Дело в том, что супруга Румянцева покончила с собой. Этой ночью она повесилась в спальне на ремне своего мужа.
Эти слова прогремели как гром среди ясного неба. Альберт переменился в лице, пораженный услышанным, и первым набросился на солдата:
— Вам же было велено следить за ними!
— Да, но не в спальне же, — солдат явно не готов был услышать упреки от какого-то там врача, поэтому его тон зазвучал гораздо увереннее. — Мы должны были защищать их от разгневанных людей, которые, кстати, даже не попытались разобраться с ними. Она сказала, что идет спать. Мы же не знали, что эта женщина наложит на себя руки. Да, она была расстроена, но кто не был бы?