— Я все еще не понимаю, зачем ты согласился на этот фарс, — мрачно произнес Александр, проходя в кабинет Дмитрия. — Твое выступление ничего не изменит — тебя лишь освищут в очередной раз на потеху совета.
— А разве у меня есть выбор?
— Да. Ты мог отказаться и не вестись на провокации Васильева.
— Мог. Но тогда как мне вызвать доверие людей, если я с ними даже разговаривать отказываюсь?
— Это не ты отказываешься разговаривать. Это они не хотят тебя слушать. Я боюсь, как бы твое выступление не подняло новую волну агрессии. Ведь именно этого добивается Васильев. Проще всего управлять народом, объединив их против какого- то мифического врага… Знаешь, давай-ка лучше я выйду на трибуну. Я попробую убедить людей оставить местных полукровок в покое. Раз выступлю, потом еще раз… Как говорится, капля камень точит. Может быть постепенно всё и образуется…
Дмитрий отрицательно покачал головой:
— Я не могу прятаться за вашу спину постоянно.
— Дело не в тебе, Дима. Люди в отчаянии, их жизнь похожа на кошмар. Сейчас каждое неверное слово может выбить их из колеи. Ты — не тот оратор, который сможет придать им мужества и сплотить.
— Мне этого и не нужно. Мне достаточно того, чтобы совет не мешал мне и работе моих помощников.
— Тогда будь осторожен. Крайне осторожен. Помнишь, ты ходил на Адмиралтейскую за какой-то там разработкой ваших ученых? Так вот, сегодняшнее выступление будет не менее опасным.
Прошло еще около получаса, прежде чем за Лесковым прислал сам Васильев. То были пара солдат, одетых в военную форму, что невольно вызвало у Дмитрия ассоциацию с конвоем. Впрочем, задавать вопросы он пока что не торопился. Взяв со стола лист бумаги, на который он примерно набросал свою речь, Лесков сложил его и спрятал в карман брюк. Затем последовал за провожатыми.
Когда он вышел на крыльцо правительственного здания, площадь уже была переполнена людьми. Но встревожила Дмитрия не шумная толпа, а трибуны. В этот раз их было две, что ясно давало понять о наличии еще одного выступающего.
«Какого черта?» — промелькнуло у него в голове. В какой-то миг в мыслях пронеслась слабая надежда, что это Волков решил поставить вторую трибуну, чтобы в случае чего поддержать менее опытного оратора. Однако эта мысль разлетелась в пыль, когда он увидел поднимающегося на крыльцо Васильева.
— Вы тоже собираетесь выступать? — вполголоса поинтересовался Дмитрий.
— Нет, это на всякий случай.
— А зачем здесь столько камер?
— Я посчитал, что жители других станций тоже имеют право знать правду.
— Какую правду? — Лесков настороженно посмотрел на собеседника.
— А вы что, планируете им лгать? — Васильев снисходительно улыбнулся. — Пойду объявлю вас.
Прежде чем Дмитрий успел среагировать, мужчина уже подошел к трибуне и обратился к народу. К облегчению Лескова его слова не прозвучали как-то издевательски или обличающе, напротив, такое представление могло расположить к выступлению даже самого неумелого оратора.
— Спасибо, — сухо сказал ему Дмитрий, занимая место у второй трибуны.
На его появление в толпе откликнулись по-разному. Вначале раздалось недовольное гудение, но вот Васильев снова вступился за Лескова и попросил людей проявить немного терпения. Эти слова возымели эффект, и народ наконец затих. Десятки глаз устремились на «процветающего» — большинство из них пылало ненавистью, но были и те, кто стремился поддержать выступающего. Взгляд Дмитрия зацепился за хмурое лицо Бехтерева, который еще минуту назад от души обматерил особо буйных слушателей. Затем Лесков различил лица Альберта и Эрики. Несмотря на их затянувшийся конфликт из-за «эпинефрина класса А», эти двое продолжали находиться рядом. Альберт выглядел обеспокоенным, но, когда Дмитрий посмотрел на него, губы врача тронула ободряющая улыбка. Эрика вела себя сдержаннее, однако в ее глазах больше не было прежней ненависти.
Тогда Лесков начал свое выступление. Первые слова давались ему тяжело, и он старался не вглядываться в лица людей, чтобы не сбиться с мысли. К счастью, его не перебивали. Крики в толпе утихли, и на площади воцарилась тишина, прерываемая лишь голосом Дмитрия.
Он говорил о полукровках. Говорил о том, что эти создания в своем желании жить мирно ничем не отличаются от обычных людей, и многие «иные» использовались властями в своих целях. Говорил о том, что полукровок так же обманули, разве что яд не подействовал на их организм и позволил выжить. Тот же Руслан Гаврилов — не чудовище, а такая же жертва, как и все присутствующие. Он тоже потерял своих жену и детей, которых горячо любил, и теперь хочет сражаться на стороне петербуржцев. И Эрик Фостер не такой уж и дьявол во плоти, а скорее бывшая марионетка «Золотого Континента».