Выбрать главу

Ледяная волна прокатилась по спине Алексея. Он думал, что его подозрения — верх цинизма. А здесь ему излагали версию, где она была не жертвой и не мстительницей, а главным архитектором зла.

— Какие основания? — спросил он, и его собственный голос прозвучал отчуждённо.

— Мы не можем раскрыть оперативные данные. Но ваши действия, следователь Волков, основанные на информации от неё, могут сорвать многолетнюю операцию. Ту самую, о которой вы, возможно, слышали. Мы просим вас отступить. Прекратить контакты с Лазаревой и передать нам все полученные от неё материалы.

Это была ловушка. Но какая? Ловушка ФСБ, которые видели в нём помеху? Или ловушка Вероники, которая использовала его, чтобы вывести на свет конкурентов из других ведомств?

— Я действую в рамках своего уголовного дела, — формально ответил Алексей. — Если у вас есть конкретные претензии или информация о причастности гражданки Лазаревой к преступлениям, предоставьте её в установленном порядке для приобщения к материалам.

Калинин усмехнулся, беззвучно.

— Формализм. Я понимаю. Вы не доверяете. И правильно делаете. Никому нельзя доверять в этом деле. Особенно красивым женщинам с безупречными манерами и доступом к чужим секретам. Задумайтесь, Волков: почему все её «возвращения» шедевров заканчиваются тем, что картины оказываются у ещё более закрытых коллекционеров? Почему ни один из крупных фигурантов её дел не был по-настоящему наказан? Она не ловит их. Она их… перенаправляет. В нужное ей русло.

Каждое слово било точно в его самые тёмные сомнения.

— Я учту вашу информацию, — сухо сказал Алексей, поднимаясь.

— Одна просьба, — остановил его Калинин. — Не предупреждайте её о нашем разговоре.
Если она и вправду их агент, это её насторожит. Если нет… ей это всё равно не поможет. Но может помочь нам проверить её истинную роль. Молчание — в интересах дела.

Алексей вышел на холодную ночную улицу. В голове был хаос. Версия Калинина была стройной, ужасающе логичной. Она объясняла всё: и её безупречную осведомлённость, и её неуловимость, и то, почему «Попечители» до сих пор не разгромлены.

Он сел в машину, но не завёл двигатель. Достал телефон. Набрал её номер. Палец замер над кнопкой вызова.

Не предупреждайте её.

Если она чиста — он обрекает её, не дав знать, что за ней охотятся уже не только бандиты, но и ФСБ по самой страшной статье.
Если она виновна — он сам выдаст ей, что его начали «обрабатывать», и она либо сбежит, либо устранит его как угрозу.

Он вспомнил её лицо в ангаре: усталое, беззащитное, с искрой настоящего отчаяния. Вспомнил её гнев в музее: «Ты сидишь в своём кабинете и сводишь баланс! А я балансирую на лезвии каждый день!».

Это можно было сыграть. Всё можно было сыграть.

Он швырнул телефон на пассажирское сиденье и запустил двигатель. Ему нужно было думать. Не как следователь, который ищет улики. А как… стратег. В игре, где все лгут.

Он поехал не домой. Он поехал к ней. Наблюдать. Не вступая в контакт.

Её лофт находился в реконструированном здании фабрики. Свет в окнах третьего этажа горел. Он припарковался в тени арки напротив.

Просидел час. Ничего. Только тень, мелькавшая иногда за шторами.

И тут он увидел другое. В подворотне слева, в тёмном внедорожнике с тонировкой, тоже кто-то сидел. И тоже наблюдал.

Калинин не стал бы вести такое топорное наружное наблюдение. Это были другие.

«Попечители».

Они следили за ней. А ФСБ, возможно, следило за ними всеми. А он сидел здесь, в эпицентре этого безумия, не зная, кому верить.

Вдруг свет в её окне погас. Через несколько минут парадная дверь открылась, и вышла она. Не одна. С ней был мужчина, которого Алексей опознал по фотографии — тот самый «инвестор», встречу с которым он отсоветовал ей. Она шла с ним спокойно, разговаривая, жестикулируя. Как партнёры.

Ледяная ярость охватила Алексея. Она его обманула. Не отменила встречу. Пошла наперекор его предупреждению. Или… его предупреждение было частью её плана?

Они сели в машину «инвестора» — дорогой, тихий седан. Тронулись. Внедорожник из подворотны плавно выкатился и поехал за ними.

Не думая, на чистом адреналине, Алексей вставил ключ зажигания. Он должен был знать. Должен был увидеть финал этой ночи. Даже если этот финал станет для него последним.