— Чего ты хочешь, Волков? — её голос из динамика был глухим, усталым.
— Открой. Поговорим.
— Мы уже поговорили. Ты сказал всё, что думаешь. Я услышала.
— Ты не дала мне договорить.
Пауза. Длинная, тягучая, как смола.
— Заходи.
Замок щёлкнул.
Он поднялся на третий этаж. Дверь в лофт была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл в пространство, которое раньше видел только на фотографиях наружки. Большие окна, белые стены, картины. И она — сидящая на подоконнике в тёмном свитере, с бокалом вина, который даже не подносила к губам.
— Вина не предлагаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты не пьёшь на службе.
— Я не на службе.
Она повернула голову. В полумраке её лицо казалось бледным, глаза — огромными, с тёмными кругами от бессонницы.
— А где ты? — спросила она тихо. — В какой роли ты сейчас здесь?
Он не знал ответа. Он подошёл ближе, остановился в трёх шагах. Достал из кармана её пистолет — тот самый, который взял в ангаре как знак доверия. Положил на стол.
— Я здесь, чтобы вернуть это.
Она посмотрела на оружие, потом на него.
— Знак доверия забирают назад?
— Нет. — Он помедлил. — Я возвращаю тебе выбор. Стрелять в меня, если придётся. Или не стрелять. Я больше не могу решать за тебя. Не могу доверять и не могу не доверять. Это тупик.
Вероника встала с подоконника. Подошла к столу, взяла пистолет. Покрутила в руках, словно видела впервые.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Волков? — спросила она, не глядя на него. — Ты считаешь, что доверие — это конечная точка. Ты либо веришь человеку полностью, либо считаешь его врагом. А жизнь — это не так. Доверие — это процесс. Это решение, которое принимаешь каждый день, каждую минуту. И иногда оно ошибочно. Иногда тебя предают. Но это не значит, что нужно перестать выбирать.
Она подняла на него глаза.
— Я не прошу тебя верить мне безоговорочно. Я прошу тебя… оставаться в процессе. Сомневаться, проверять, злиться. Но не уходить. Не замыкаться в своей цитадели из фактов. Потому что оттуда не видно живых людей.
Алексей смотрел на неё и чувствовал, как стены его цитадели дают трещину за трещиной.
— Ты не ответила на звонок, — сказал он хрипло. — Я думал…
— Что? — перебила она. — Что они вернулись? Что меня уже нет?
Он молчал.
— Я не ответила, потому что устала, — тихо сказала она. — Устала оправдываться перед тобой. Устала доказывать, что я не та, за кого ты меня принимаешь. Устала быть подозреваемой в твоём личном деле. — Она положила пистолет обратно на стол. — Но ты приехал. Значит, не всё потеряно.
Они стояли друг напротив друга в тишине лофта, и расстояние между ними сократилось до одного шага.
— Я не знаю, что делать с тобой, Лазарева, — признался Алексей. — Каждый раз, когда я думаю, что нашёл твою схему, ты её ломаешь. Каждый раз, когда я готов тебя арестовать, ты делаешь что-то, что…
— Что?
— Что заставляет меня сомневаться, — закончил он. — В правильности моего выбора.
— Это плохо? — спросила она почти шёпотом.
— Это адски больно, — ответил он. — Потому что я привык быть уверенным. А с тобой я ни в чём не уверен.
Вероника медленно подняла руку и коснулась его запястья. Часов напарника.
— Кто тебе их дал? — спросила она.
Алексей дёрнулся, как от удара током.
— Откуда ты…
— Я вижу, как ты смотришь на них. Как поправляешь ремешок, когда думаешь о чём-то тяжёлом. Это не твои часы. Они чужие. Но ты носишь их как…
— Как кандалы, — закончил он.
— Как память, — мягко поправила она. — О ком-то, кого ты не спас.
Он выдернул руку.
— Не надо.
— Хорошо, — она отступила. — Не буду.
Она отошла к окну, обхватила себя руками.
— У меня тоже есть такие часы, — тихо сказала она. — Только их не видно. Я ношу их внутри. Там, где уже никогда не заживёт.
Алексей смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи, как тонка её шея. Она казалась такой же раненой, как и он. И такой же одинокой.
— Кто он был? — спросил он.
Она не обернулась.
— Мой наставник. Старый искусствовед, который учил меня отличать подлинник от подделки. Он заметил первым, что в арт-мире происходит что-то нечистое. Начал копать. Нашёл слишком много. Они предложили ему замять дело. Он отказался. — Она замолчала. — Его нашли в мастерской через три дня. Инсульт, сказали врачи. Слабые сосуды, возраст. Но я видела его лицо. Я знала, что это было.
— Ты пошла в это из-за него?
— Я пошла в это, потому что больше некому, — она повернулась. — Потому что закон работает только тогда, когда у тебя есть доказательства. А у меня были только подозрения. И я поклялась себе, что соберу достаточно доказательств, чтобы уничтожить их всех. До одного.