Алексей смотрел на неё и видел не преступницу, не агента, не легенду. Он видел женщину, которую так же, как и его, сломало прошлое. Только она выбрала не прятаться за цитаделью из фактов, а идти в самое пекло.
— И сколько ещё ты готова ждать? — спросил он. — Сколько ещё шедевров позволишь им украсть, пока будешь копить свои доказательства?
Вероника вздрогнула, как от пощёчины.
— Ты не имеешь права…
— Имею, — перебил он. — Потому что я тоже каждый день вижу лица тех, кого не спас. И если ты думаешь, что твоя жертва благороднее моей, ты ошибаешься. Мы оба — трусы, Лазарева. Только я прячусь за служебными инструкциями, а ты — за своей великой миссией. А настоящие виновные всё ещё на свободе.
Она смотрела на него с ужасом и гневом.
— Ты… как ты смеешь…
— Я смею, потому что тоже устал, — сказал он. — Устал бояться. Устал проверять. Устал ненавидеть себя за то, что не могу ничего изменить.
Он шагнул к ней.
— Ты говорила, что тебе нужен партнёр. На свету. По закону. Я — здесь. Не как щит, не как прикрытие. Как человек, который тоже хочет разорвать эту цепь. Но для этого мне нужно не твоё досье и не твои информаторы. Мне нужно знать: ты готова рискнуть по-настоящему? Не своей жизнью — это ты делаешь каждый день. Своей миссией. Своей легендой. Тем, ради чего ты столько лет шла к ним.
Вероника молчала. В её глазах метались тени.
— Что ты предлагаешь? — спросила она наконец.
— Использовать меня. По-настоящему. Не как фон, а как приманку. Я — их проблема. Они сами сказали. Значит, я могу стать их слабым местом. Выведи меня на «Хранителя». Сделай так, чтобы он захотел меня… нейтрализовать. Лично. А когда он выйдет из тени — мы возьмём его. Вместе.
— Это самоубийство, — прошептала она.
— Это единственный способ закончить эту игру, — ответил он. — И ты это знаешь.
Она долго смотрела на него. Потом медленно, словно через силу, кивнула.
— Хорошо. Но на моих условиях. Ты делаешь то, что я говорю. Без импровизаций. Без геройства. Если я говорю «отступи» — ты отступаешь. Если я говорю «беги» — ты бежишь. Не задавая вопросов.
— А если ты скажешь «стреляй»?
— Я не скажу. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я никогда не скажу тебе стрелять. Потому что если дойдёт до стрельбы, мы уже проиграли.
Он кивнул.
— Договорились.
Вероника протянула руку. Не для рукопожатия. Она взяла его ладонь и перевернула её. На запястье тяжело лежали часы.
— Я не сниму их, — сказал Алексей.
— Я и не прошу, — ответила она. — Я прошу только об одном: когда придёт время, ты услышишь не логику. Не факты. А меня. И поверишь.
Он сжал её пальцы.
— Я попробую.
— Этого достаточно.
Она не убрала руку. Он не отпускал.
За окном начинался серый, холодный рассвет. Новый день. Новая игра. Новые риски.
Но впервые за долгое время Алексей Волков чувствовал не тяжесть на запястье, а тепло в ладони.
И это тепло было страшнее любого холода. Потому что оно обещало боль. Оно обещало потерю. Оно обещало всё то, чего он боялся больше смерти.
Но оно же обещало жизнь. Настоящую. Не за стеклом служебного кабинета.
И он решил рискнуть.
Он ушёл от неё только под утро. Не потому, что не мог заставить себя уйти — мог. И не потому, что она его удерживала — она не предлагала остаться. Просто в какой-то момент разговор иссяк, но тишина между ними перестала быть напряжённой. Она стала… другой. Той тишиной, в которой можно просто сидеть на разных концах дивана, пить остывший чай и смотреть, как за окном небо из чёрного становится сизым, потом серым, потом робко-розовым.
Перед уходом он остановился в дверях.
— Твои люди на периметре. Те, что следили за тобой вчера. «Попечители»?
— Уже нет, — она качнула головой. — Я сменила три точки за ночь. Им нужно время, чтобы перестроиться.
— Сколько у тебя есть?
— Несколько часов. Может, день. Йост будет молчать, пока не поймёт, что произошло. А его люди… — она поморщилась. — Его люди найдут меня быстрее, чем я успею лечь спать.
— Тогда не спи здесь.
— А где?
Он помедлил.
— У меня есть пара конспиративных квартир. Для свидетелей. Ни на кого не оформлены.
Она усмехнулась — невесело, но без горечи.
— Ты предлагаешь мне лечь на дно в служебном жилье Следственного комитета? Это всё равно что повесить на меня табличку «В розыске».
— Это безопаснее, чем здесь, — отрезал он. — Через час пришлю адрес и ключ. Не спорь.
Она не стала.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Спасибо.
Он кивнул и вышел. В подъезде достал телефон, набрал Марину.