Просочившаяся музыка не мешала, нарушенное одиночество не винило. Матвей замер в оцепенении, ему нравилась виртуозность, техничность, магнетическое обаяние мастерства — красота!
Словно ребёнок, подсмотревший новогоднее чудо, Власов восхищённо привалился к костяку, не заметив, как сильно приоткрылась дверь. Как её бессовестный скрип отвлёк Динару. Как цепкий взгляд девчонки метнулся в его сторону.
Отшатнувшись, Мот наспех закрыл дверь. Настороженно выдохнул, нахмурился, понимая, что испугался разоблачения. Он и устрашился! Нет, наверное, всего лишь растерялся. Нельзя в восемнадцать лет так позорно струсить.
— О, ты чего здесь? — весело воскликнул кто-то за спиной.
Матвей резко обернулся и столкнулся с Никитой, который беззастенчиво посматривал то на него, то на дверь. Как долго Насонов был рядом, Мот не знал, но отчего-то ему стало неприятно — хотел оставить спектакль только себе, встрепенулась совершенно детская ревность к чуду. Еве Матвей сказал честно и открыто, но любое объяснение Никите посчитал унизительным оправданием, поэтому, неопределённо мотнув головой, ушёл.
Он не слышал музыку, шум клуба померк, свет, запахи притупились, увиденное перебиралось в воспоминания и не желало делить ощущения. Матвей налетел на танцующего, извинился, но, забыв обогнуть, снова напоролся на возмущённый возглас.
— А, это ты, везунчик! — заплетающимся хмельным восклицанием поприветствовал парень, слегка боднув кулаком плечо Власова. — Поздравляю!
Танцор хотел ещё что-то добавить, но Мот ускользнул вслед за бликом софитов. Сознание возвращалось, впечатления заволакивало огорчением, но ко столу вернулся прежний Власов. Ни взглядом, ни жестом он не раскрыл своего беспокойства. Даже Ева не смогла уловить перемену самочувствия. Мимолётно взглянув на парня, она снова прикрыла глаза и растворилась, а потом и вовсе попросила уйти.
Они собирались под всеобщее неодобрение. Особенно возмущался Никита, ничем не обнаруживший столкновение с Матвеем, уговаривал остаться ещё на часок, доесть подарок, заказать десерты. Ева оставалась неумолимой, а Мот… всегда её поддерживал.
Всегда!
Лишь в маленькой тёмной комнатке за траурно-чёрной дверью всё ещё жил театр теней, и Матвей не знал, почему продолжал разочаровывать себя наблюдением. «Молодость» стала душной, замкнутое веселье тяготило, вздохнуть полной грудью удалось только на морозе. Уж он-то не подводит.
Никогда!
Проводив Еву, Мот вернулся к себе, в одежде упал на кровать, судорожно вздохнул и провалился на дно тёмных мыслей.
Она снова интересная: безбрежная и глубокая. Красивая…
4. Четвёртая встреча
Зимний рассвет неуловим, черничная ночь перетекает в светлый день, постепенно окрашивая небо в сизое амбре. Немудрено пропустить его, не оценить. Даже в три часа.
Матвей встал с первым будильником, нужно было подготовиться к занятиям, вчера он выбрал другие приоритеты. В голове катался шумный шар, глаза щипало от перенапряжения, словно они всю ночь штудировали монографии к семинару.
Мот потёр лицо и рывком встал, чтобы не сморило. Пригладил постель, которую не хватило сил расправить, переоделся в домашнее, закинув вчерашнюю одежду в стирку, и только после запрограммированных команд наконец выдохнул. Посмотрел на себя.
Зеркало в ванной было огромным — на всю стену; мама настояла, Милана одобрила, а Матвей тогда, грешным делом, подумал, что апатия сестрёнки сдвинулась с мёртвой точки. Но не тут-то было, впрочем, он не поменял его на маленькое, более брутальное, оставил напоминанием.
И сейчас осматривал себя, как панораму города. Неотдохнувший, невыспавшийся, неутолённый. Второй день подряд начинался с раздражения, не порядок!
Намочив зубную щётку, Мот выдавил пасты чуть больше, не рассчитал, но строго-настрого запретил злиться. Почистил зубы, принял контрастный душ, позавтракал.