– Вам положены страховые выплаты, – сказала Джоан. – Немного, но все же. Вам двоим. Пусти их на благое дело, хорошо?
– В смысле, ма? Какое, например?
Но мать уже забыла, что есть благо. Только то, что его надо совершать.
Оторвавшись от строчек главы «Тайны Вудшеда», Карин произнесла:
– А знаешь, Марк, у нас с тобой такое детство было… Нам повезло, что от нас вообще что-то осталось.
– Осталось, – согласился Марк. – Что-то.
Карин вскочила, прижимая ладони к губам, словно заталкивала вырвавшийся крик обратно. Вытаращилась на брата. А он осел, прижался к простыням, будто хотел спрятаться, пока не минует опасность.
– Господи, Марк. Ты заговорил. Ты можешь говорить.
– Господи, господи. Марк. Господи, – сказал он и замолчал.
– Эхолалия, – заключил доктор Хейз. – Навязчивое повторение. Имитация услышанного.
Карин не сдавалась:
– Стал бы он говорить без причины? Его слова что-то значат, я уверена.
– Что же, на этот вопрос нейробиология пока ответить не в силах.
Речь Марка ходила кругами – так же, как и он сам. Однажды днем его заело на целый час, и он все повторял: «Цыпленок, цыпленок, цыпленок, цыпленок». Для Карин слова звучали симфонией. Перед очередной прогулкой по отделению она сказала: «А теперь давай-ка завяжем шнурки». В ответ прилетело: «Шнурки, поводки, одни дураки». Поток бессмыслицы продолжался, и вскоре Карин чувствовала, будто у нее тоже повредился мозг. Но в груди трепетало воодушевление: в завораживающем повторении ей послышалось «тесные башмаки». Спустя пару абсурдных цепочек он выдал: «Брысь, не тяни».
В словах Марка наверняка прятался какой-то смысл. С мыслями у них было мало общего, но в том, как он их произносил, угадывалась некая значимость. Когда они шли по переполненному больничному коридору, Марк брякнул: «Столько всего свалилось разом».
От радости она крепко его обняла. Он все понимал. И говорил! Другой награды ей и не нужно.
Марк высвободился из объятий и повернулся в сторону.
– Теперь надо из этой грязи сделать глину.
Она проследила за его взглядом и не сразу различила источник в гуле коридора. Чутким, как у животного, слухом, который Карин давно утратила, он улавливал обрывки разговоров окружающих, а затем сплетал их воедино. На такое хватило бы интеллекта и попугаю. Она прижалась лбом к его груди и зарыдала.
– Мы справимся, – сказал он; руки безвольно повисли по бокам.
Она отстранилась и вгляделась в его выражение. В глазах сквозила пустота.
Карин без устали кормила Марка, гуляла с ним и читала ему, ни на секунду не сомневаясь, что однажды он вернется. За реабилитацию брата она взялась с диким рвением, которого не проявляла ни на одной работе.
Следующим утром Марк и Карин проводили время в палате, как вдруг раздался мультяшный голос.
– Утречка! Как у вас делишки?
Карин с криком вскочила и бросилась обнимать незваную гостью.
– Бонни Трэвис! Где была? Почему раньше не пришла?
– Виновата, – ответила девочка-мультяшка. – Я не знала, стоит ли…
Она опустила глаза и прикусила губу. В порыве страха она схватила Карин за плечо. Поражение мозга. Болезнь похуже заразы. Невиновных она превращает в лжецов, а в яро верующих сеет сомнения.
Марк сидел на краю кровати, уложив ладони на колени и высоко подняв голову; на нем были джинсы и зеленая рабочая рубашка. Словно притворялся статуей Линкольна из мемориала. Бонни обняла его. Он не подал и виду, что ощутил прикосновение. Она отскочила, стараясь замять неловкий момент.
– Ох, Маркер! Я и представить боялась, что с тобой стало. А на деле выглядишь славно.
На побритом черепе два огромных русла реки пересекали неровный водораздел. Лицо, испещренное еще не зажившими ранками, напоминало персиковую косточку длиной в двадцать пять сантиметров.
– Славно, – повторил Марк. – Боялась, но на деле на теле на пределе славно.
Бонни рассмеялась, и ее модельное личико приняло цвет вишневого лимонада.
– Ух, вот ты выдал! Дуэйн вроде сказал, ты не можешь разговаривать, а ты вон как четко и ясно выражаешься.
– Ты разговаривала с ними? – спросила Карин. – Что они всем рассказывают?
– Выглядишь славно, – сказал Марк. – Красиво красиво красиво.
Рептильный мозг выползал на солнце.
Бонни хихикнула:
– Да, я специально переоделась перед визитом.
Она продолжала глупо болтать о всякой бессмыслице и чепухе и стала настоящим спасением. Скоростной словесный поток девушки долгие годы сводил Карин с ума, но теперь казался апрельским ливнем, что поднимает уровень грунтовых вод и подпитывает почву. Без устали бормоча, Бонни теребила то шерстяную юбку сливового цвета, то мешковатый свитер ручной вязки, на котором оттенки оливковой пряжи сливались в цвет Платт в августе. На шее висела подвеска с богом Кокопелли: он танцевал и играл на флейте.