«Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн…» Она поспрашивала персонал о записке. Судя по всему, та внезапно появилась на прикроватной тумбочке вскоре после поступления Марка в отделение. Медсестра-латиноамериканка с замысловатым ожерельем в виде распятия, усыпанного бирюзовыми камнями, настойчиво повторяла, что никому, кроме Карин и персонала больницы, не разрешалось заходить к нему в течение первых тридцати шести часов. Даже предоставила документы в подтверждение. Затем потянулась забрать записку, но Карин не отдала. Ее следовало отдать Марку, когда тот придет в себя.
Его перевели в палату и разрешили с ним сидеть. Он растянулся на кровати, как упавший манекен. Два дня спустя открыл глаза на полминуты, но потом снова крепко их сомкнул. Позже, вечером, после заката, снова открыл. За следующий день она шесть раз ловила его взгляд. Каждый раз в нем отражался неподдельный ужас.
Лицо искажалось, как резиновая маска, будто он видел перед собой фильм ужасов. Каждый раз его отстраненный взгляд искал Карин. Она сидела у постели, и чувствовала, будто соскальзывает с посыпавшегося края глубокого карьера.
– В чем дело, Марк? Скажи. Я рядом.
Она умоляла медсестер как-то помочь ему, сделать хоть что-нибудь. Ей вручили специальные нейлоновые носки и баскетбольные кеды: их следовало снимать и надевать на Марка каждые несколько часов. Что она и делала каждые сорок минут, попутно массируя ноги. Улучшала таким образом циркуляцию крови и предотвратщала образование тромбов. Карин сидела у кровати, надавливая и разминая мышцы. В какой-то момент поймала себя на том, что вполголоса произносит клятву своей бывшей молодежной организации: «В голове моей – только ясные мысли, в сердце – беззаветная преданность, руки мои служат высшему благу, и я слежу за здоровьем для лучшей жизни…»
Будто она снова стала школьницей, а Марк – ее проектом для окружной ярмарки.
Высшее благо: она стремилась к нему всю жизнь, имея в арсенале только степень бакалавра социологии университета Небраски в Карни. Помощница учителя в резервации Уиннебейго, волонтер на пунктах кормления бездомных в центре Лос-Анджелеса, неоплачиваемая офисная работница в юридической фирме в Чикаго. Одно время она даже участвовала в антиглобалистских маршах в Боулдер-Сити, дабы впечатлить потенциального парня, и яростно скандировала протесты, чувствуя себя до безобразия глупой. Можно было бы остаться дома и попробовать сохранить семью, если бы не эта самая семья. Теперь последний оставшийся член семьи лежал ничком, недвижимый, неспособный отвергнуть заботу.
Доктор вставил металлический дренаж в мозг Марка, чтобы откачать жидкость. Выглядело приспособление чудовищно, но главное – работало. Давление в черепе снижалось. Мешочек кисты уменьшался. Теперь мозгу было достаточно места. Так она Марку и сказала.
– Тебе осталось только поправиться.
Часы пролетали в мгновение ока. Но дни тянулись без конца. Карин сидела у кровати, понижая температуру тела брата специальными охлаждающими одеялами, снимала и снова надевала обувь. И постоянно говорила. Он ни разу не подал виду, что слышит, но она упорно продолжала. Барабанные перепонки у него были в порядке, нервные окончания продолжали работать.
– Купила тебе роз. Прелестные, правда? А пахнут как! Медсестре нужно поменять капельницу, Марки. Не волнуйся, я рядом. Ты обязан поправиться до того, как улетят журавли. Они бесподобны. Так много журавлей к нам еще не прилетало. Косяками прибывают. Парочка даже на крышу «Макдональдса» села. Точно что-то замышляют. Боже, Марк. Ноги у тебя, конечно… Воняют, как испорченный рокфор.
«Нюхай мои ноги», – так она наказывала его за любой проступок, когда стала уступать в силе. Она вдохнула запах его застойного тела, впервые с детства. Рокфор и творожистая рвота. Как и у котенка, которого они нашли под крыльцом, когда ей было девять. Кисло-сладкий, как пятно плесени на ломтике влажного хлеба, который Марк в пятом классе оставил в контейнере на вентиляции духовки – научный эксперимент для школьной научной ярмарки – и о котором после напрочь забыл.