единороги и драконы. Всё это было в истории человечества на разных этапах её развития. — Что для тебя история человечества? — Замкнутый круг повторяющихся ошибок, которые приходится проходить снова и снова до тех пор, пока ошибка не будет понята. Думаю тут сравнимо со школой, если ученики не понимают тему урока, то учитель вынужден повторить этот урок, чтобы удостовериться, что класс его усвоил. — Как думаешь, мы прошли такой урок, как войны? — История довольно циклична, поэтому ничего не хочу утверждать по этому поводу, но хотелось бы верить, что да. — Я знаю, что ты почитатель принципа вселенских кармических учений, когда ты им начал увлекаться? — Точно не скажу, думаю всё началось с риторики. Когда я узнал, что риторика речи — это искусство говорить, мой разум словно проснулся от дремучего сна. Я открыл для себя целую вселенную и чувствовал себя первооткрывателем в ней. Интерес от риторики перерос к лингвистике, меня манила магия слов. Она окутывала своим волшебством, находясь в эпицентре шара из слов, я выбрасывал из него их, как карточки в игре с песенными картами*, создавая идеальное предложение. Я начал слушать окружающих, что они говорят, какие обороты речи используют, как говорят и какие синонимы используют. В этот период жизни я и познакомился с принципом вселенских кармических учений, и мне показалось, что это то, что я искал в религии. *яп. карточная игра по мотивам «Ста стихотворений ста поэтов» — Как к твоему выбору отнеслись родители? — Они были не особо рады такому повороту событий, ведь видели во мне жреца одного из богов. Правда, я себя плохо представляю в роли жреца, к тому же тогда меня уже с головой поглотила магия слов. — Ты наверное был отличником в школе? — Нет, вовсе нет. Школа явно была не моим призванием, правда в последствии проблем с гранитом знаний не возникало. — Нам только что сообщили, что ты пожертвовал немаленькую сумму на спасение белых крыс от экспериментов, почему именно крысы? — Не знаю, они милые, и крыс не все любят, но я не из числа нелюбителей грызунов. — Я знаю, ты работаешь над новой книгой, приоткрой завесу сюжетной линии. — Могу сказать одно — магия бесконечна. — У нас есть традиция: каждый гость, пришедший к нам, оставляет свой автограф на стене современного искусства. — Он указал на стену жестом, Кейо, поднявшись, оставил подпись маркером. — Прошу вас принять подарки от нашего спонсора «Нова Терра». — Благодарю. — Это был выпуск программы «Современное искусство» со специально приглашенным гостем Кейо Ярвиненом. Оставайтесь на нашем канале и вы увидите вечерний выпуск новостей звездной системы Солнце. После окончания передачи Гизела подошла к Кейо, боксируя в воздухе, со словами: — Ты неплохо врезал этому Томасу Эвару Йохансэну, и что-то мне подсказывает, что это не конец истории, а лишь начало боя, но мы дадим достойный ответ этому засранцу. — Это всё, я могу идти? — Да что с тобой сегодня такое, Кейо? — Творческая меланхолия, подбивающая на одиночество. — А-а-а, писательские тараканы, так и быть, отпускаю с миром, ступай. — Спасибо. ***** Кейо сидел в позе лотоса и словно разговаривал сам собой с закрытыми глазами, когда он открыл глаза, Ауру, не выдержав, спросил: — Ну как? Как? У тебя получилось? — Я его просто попросил уступить мне время. — Ну да, так я и поверил, что эта сволочь наступила на свой эгоизм и взяла, и вот так просто уступила. — Ты не думал о том, что в мире полно неплохих людей, которые не несут в себе угрозу. — Люди?! Ха-ха-ха! — Его смех напоминал больше истерику, чем обычный смех. — Это ползущие твари, которые ищут разломы в твоей душе, чтобы проникнуть к сердцу и нанести удар в самый центр, ведь так больнее. Эти меркантильные, лицемерные, алчные садисты-манипуляторы всегда ищут разломы. Как только расслабишься, то пиши пропало, потому что они и со спины вогнать нож могут. Люди? Да, что ты знаешь о людях, кастрированное существо? У тебя нет ни боли, ни вины, ни страха, так как ты, да ТЫ можешь что-то мне тут говорить о людях, а?! — под конец его голос срывался в крик, и Кай вмешался: — Ауру, может, если мы попросим Гу этого не делать, он нас услышит? — Нет, он нас не послушает, ведь он из того теста сделан, которому только скажи, что он виновен в рождении Гитлера и Сталина, и он согласится с этим. — Кстати, а кто была та девушка? — Кай сразу спрятался за Ауру и он ответил: — Серьезно? Ты её не помнишь? Это сестра, — Кай снова обратился к ним: — Давайте всё же обратимся к Гу, возможно он нас услышит. ***** Гу прогуливался по краю крыши многоэтажки то и дело жестикулируя, как дирижер в симфоническом оркестре, но вдруг он остановился и посмотрел вниз, из-за облаков не было видно ничего. Он подумал, что неплохо было бы сорваться вниз и упасть камнем с этого небоскрёба, чтобы стихло это чувство. Оно было подобно сорняку, что пророс в лимфатическую систему, нервный срыв срезал стебель, но корень остался. Это было лишь временное утешение, своего рода обезболивающее, которое имело свой срок действия. Он спрашивал себя почему, но ответа не находил, кроме того что попросту родился. Он её не понимал. Он не знал, зачем она это делает, но осознавал, что виноват. Самоистязание давало лишь небольшую передышку, словно закрывая это чувство, но оно всегда возвращалось. Раз за разом, день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом и так уже более десяти лет. Казалось бы, из этого порочного круга нельзя выбраться, ловушка боли, отчаяния, ужаса затягивала назад откуда он бежал. Казалось бы выхода нет, а лишь одно решение, которое положит конец мукам. Он поднял ногу желая сделать шаг, как вдруг услышал мысль в голове: «Гу, не делай этого, пожалуйста», а затем следующую: «Из любой ситуации, даже самой безнадежной, есть выход, не совершай ошибку», и последнюю: «Дааа, приплыли, что б этот мир за ногу. Не думал, что буду о чём-либо просить тебя, но я жить хочу, не пыли горячку». Он поставил ногу назад и просто сделал несколько кругов вокруг края крыши, а потом вернулся домой. Дома он не находил себе покоя, поэтому достал из шкафа мольберт, холст и деревянную шкатулку, в которой лежали масляные краски, кисти разных величин и небольшая палитра. Взял ножичек для бумаги и порезал правое запястье, чтобы смешать кровь с краской и написать картину. Порез отвлекал его от чувства вины, и на какое-то время он ощутил покой. Это было своего рода ритуалом по искуплению вины, так как и в великой древности монахи хлестали себя плетью, стремясь искупить свои пороки. Некто сказал, что в страдании рождается красота, а в самоистязании — чистота, как бы странно это ни звучало, человечество поверило в это. Спустя время причинение другим страданий окрестили незаконным и не стильным, а сами страдания вышли из моды. Самоистязание же окрестили психическим отклонением от нормы, но к тому времени оно уже отложилось на генетическом уровне, как принцип кнута и пряника. Поэтому внутри каждого человека живет неистребимое чувство глубокой вины, в самых закоулках души, и когда оно высвобождается из недр, как лава из вулкана, тогда человек инстинктивно прибегает к самоистязанию, как к искуплению чувства вины, заложенного древними предками человека. Живопись успокаивала его воспаленный разум и измученную душу. Искусство живописи, возможно, одно из немногих форм искусства, которое принимает тебя таким, какой ты есть. Ему несвойственно предавать своего творца, оно не лицемерит, смотря в глаза, и оно готово всегда подарить яркие краски этому миру. От смешения цвета, получается новый цвет. Расписывая холст красками, стирая границы воображения и реальности, воплощая мечту в реальный мир, открывая двери в совершенно иной мир. Когда он писал картину, то время, пространство и даже реальность исчезали. Казалось, что сама жизнь замирала, и лишь мазки кистью имели значение и оставались живыми. Один за другим они накладывались, создавая формы и очертания. Сливаясь в единую концепцию задумки, как в единый организм. *****