– Послушайте, сэр Леннокс, – я тяжело и раздраженно вздохнула, – разве не странно считать, что человек может отказаться от другого всего лишь из-за шрама?
– Что?
– Допустим, найдется мужчина, который, увидев шрам леди Анджело, передумает на ней жениться. Тогда с чего он вообще предлагал ей руку и сердце?
– …
Когда я спросила об этом напрямую, Леннокс просто замолчал. Его растерянные большие глаза цвета карамели забегали по сторонам.
Вот он, нормальный человек, наконец-то! Я продолжила, не отводя взгляда:
– Если человек, который клянется провести с тобой всю жизнь, не может принять маленький шрам на твоем теле, чья здесь проблема, как думаете?
Ответ был настолько очевиден, что даже объяснять не требовалось. Если кто-то бросает из-за такого – это не любовь, а какая-то ерунда.
– Но… общественное мнение…
Леннокс замолчал, его ответ прозвучал довольно глупо, как будто произошло столкновение ценностей. Он, казалось, не мог подобрать слов, чтобы объяснить то, во что долго верил.
Причина очевидна. Мои слова, вероятно, звучали более правдоподобно, чем абсурдное представление о том, что шрам благородной дамы – это порок.
По тому, как рыцари Казена обращались со мной, я понимала, что они придерживаются наполовину собственных, наполовину навязанных им извне убеждений, которые сильнее, чем у обычных людей.
«Но лучше поздно понять суть, чем никогда».
В отличие от Вишиля, который совершенно сбил меня с толку и вывернул наизнанку, Леннокс, казалось, лучше понимал сказанное.
– Именно умение переступить через такие взгляды и принять человека целиком, со всеми следами его прошлого, и есть настоящая любовь. Вы так не считаете?
– …
– Или… вы сами отвернулись бы от любимой женщины, если бы на ее теле был шрам?
– Никогда.
Вот и все. Поговорили.
Я удовлетворенно кивнула, глядя на него с неожиданной теплотой.
Сколько времени прошло с тех пор, как я встретила здравомыслящего человека, который действительно меня понимал? Забудьте теорию о том, что чем дальше вы уходите, тем больше шансов найти здравомыслящих людей. Даже среди главных персонажей сохранилось трезвое суждение.
Хотя, похоже, это единственный такой экземпляр.
– Если кто-то действительно любит леди Анджело, то, услышав об обстоятельствах появления шрама, он сначала выразит благодарность вам, сэр Леннокс. Он поблагодарит вас за то, что вы спасли ей жизнь, поблагодарит ее, что она выжила, и поблагодарит небеса, что они позволили им встретиться.
Если мой возлюбленный сорвался бы со скалы и чудом выжил, вот какая бы была нормальная реакция: сначала паникуешь, потом благодаришь небеса, потом снова паникуешь. Но, видимо, я слишком по-современному мыслю. Ну и пусть. Если «норма» здесь – это нечто обратное человеческой логике, тогда я лучше останусь ненормальной.
– Если кто-то считает шрам леди Шарлотты уродством, то сам этот человек и есть уродство. Лучше всего как можно скорее убрать его из ее жизни.
Я быстро изложила свою точку зрения, завершив выступление, прежде чем ошеломленный Леннокс смог возразить.
– Поэтому вам, спасшему ей жизнь, совершенно незачем испытывать вину. И пожалуйста, перестаньте быть таким простофилей. Леди Анджело должна сказать вам спасибо за спасенную жизнь, и вы должны это спасибо принять.
– Простофилей?
– Это значит, что нельзя позволять людям принимать вашу доброту как данность.
Он промолчал. Ну и ладно. До такого уровня восприятия ему, похоже, еще расти.
Я пожала плечами и посмотрела на него, а он все еще не сводил взгляда с Шарлотты, которая спокойно посапывала в углу пещеры.
– В общем… это все, что я хотела вам сказать. – Я решила перевести тему. Леннокс поднял голову, все еще слегка растерянный. – А что касается шрама леди Анджело, его можно будет сразу же вылечить, как только мы вернемся в поместье.
– Что?
Он смотрел так, будто я только что призналась в страшной тайне. Справедливо. Я ведь об этом до сих пор не упоминала.
«Упс, сорян».
Положа руку на сердце, все, что я говорила до этого, было просто советом, рожденным из сострадания к жизни Леннокса, в которой даже после спасения Шарлотты он будет плясать под ее дудку. Я совсем не думала о самой Шарлотте и ее несчастной ноге.
– Я сказала, что не могу исцелить ее сейчас, но не говорила, что это невозможно.