Он подошел к кровати и тихо сел рядом, не касаясь её, просто присутствуя. Несколько минут они провели в тишине, прерываемой лишь всхлипами Алексы. Наконец, Матео осторожно положил руку ей на плечо.
—Алекса… — его голос был мягким, полным сочувствия.
Она перевернулась, её глаза были красны и опухши, взгляд – потерян.
—Он уехал, Матео. Он уехал, а я… я не знаю, когда увижу его снова. И причина… я не знаю, Матео. Он не сказал мне. Это так… страшно.
Матео сжал её плечо чуть крепче. —Я знаю, милая. Это тяжело. Но ты не одна.
Он погладил её по спине, давая ей почувствовать своё утешение.
—Помнишь, что я говорил тебе тогда, после всего? Если он и в правду твой человек, то бог даст знак.
Алекса подняла на него глаза, в её взгляде мелькнула тень надежды, но тут же снова угасла.
—Но какой знак? И что, если знака не будет? Что, если этот знак – это само его молчание, его отъезд?
—Не думай так, Алекса», — тихо ответил Матео. Все эти испытания… они приходят, чтобы проверить нас. Чтобы сделать нас сильнее. Или чтобы показать, что нам не дано быть вместе. Но ты должна верить. И ждать. И постараться найти силы в себе. Ты сильная, Алекса. Ты всегда была сильной.
Он дал ей время, чтобы осмыслить его слова. Затем, видя, что слёзы утихли, а в её глазах появилась хоть какая-то искренность, он встал.
—Я оставлю тебя, но знай, я рядом. Если что-то понадобится, просто позови. И помни: время залечивает раны. А надежда… надежда всегда должна быть.
Он вышел так же тихо, как и вошел, оставив Алексу наедине с её мыслями, с её болью, но и с хрупкой, едва различимой тенью надежды.
Лоренцо ехал, охваченный одной мыслью: поскорее бы закончились проблемы отца, и они с Алексой смогли бы начать нормальную жизнь. Сердце скручивалось от боли, руки мелко дрожали. Глаза горели, готовые пролиться слезами. Он прибыл домой, быстро собрал чемодан с самым необходимым и спустился вниз.
Там его уже ждали: водитель, Виола и отец, чье лицо выглядело измученным.
—Самолет через час. Вылетаете из Неаполя. С вами будет охрана. По прибытии звонить мне не нужно. В доме есть камеры, так что я все увижу сам, — произнес отец, его голос был ровным, но в глазах читалась тревога.
Виола разрыдалась. Для нее, в ее положении, стресс мог негативно сказаться на ребенке. Отец осторожно обнял ее.
—Все будет хорошо, милая. Это ради нашего блага, — прошептал он, целуя мачеху.
Винченцо крепко обнял Лоренцо.
—Сын, прости меня за все, — сказал он на ухо. — Если меня не станет, позаботься о них. Но я надеюсь, что все обойдется, и я не испорчу тебе жизнь в очередной раз.
Лоренцо молча кивнул, чувствуя тяжесть этих слов.
До Неаполя они ехали в гнетущей тишине. Виола, поглаживая живот, задремала, пытаясь успокоиться. Лоренцо пустым, отстраненным взглядом смотрел в окно. Он достал телефон и быстро написал Алексе: «Я улетел. Пока не могу сказать куда, но скоро позвоню».
Частный самолет был апофеозом роскоши, в которой Лоренцо никогда раньше не бывал. Мягкие кожаные кресла, словно облака, обволакивали, приглушенный свет интерьера создавал интимную атмосферу. Встроенный мини-бар предлагал напитки на любой вкус, а тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателей, казалась спасительной. Лоренцо принял предложенный стюардессой стакан воды – ледяной, с тонким ароматом мяты, – и снова уткнулся взглядом в окно, где мелькали облака, еще недавно казавшиеся близкими. Рядом Виола, закутанная в тончайший кашемировый плед, казалась хрупкой и испуганной. Она то прикладывала руку к животу, то смотрела на Лоренцо с мольбой о поддержке, в которой он сам едва находил силы.
Приземление в аэропорту Бордо-Мериньяк прошло так же незаметно, как и весь полет. Их встретил услужливый ассистент отца, провел к темно-синему седану представительского класса. Дорога до Аркашона заняла около часа, и с каждым километром зимний пейзаж становился все более отчетливым.
Аркашон встретил их прохладным, влажным воздухом, пахнущим морем и соснами. Небо было затянуто серой пеленой, низкие облака почти касались верхушек деревьев. В январе город выглядел умиротворенным, почти спящим. Пустынные набережные, где редкие прохожие кутались в шарфы, казались декорациями к меланхоличной драме. Окна домов были темны, лишь изредка мерцали теплые огни, намекая на жизнь внутри, как бы отгороженную от внешнего мира. Местные жители, казалось, переняли эту зимнюю задумчивость, двигаясь неторопливо, словно не желая нарушать тишину.