Они рассмеялись, и атмосфера за столом стала ещё теплее, ещё светлее.
— А я, — Алекса вернулась на свой стул, подтянув колени к груди, — тоже кое-что придумала. Для себя.
— Что же? — спросила Клэр, возвращаясь с кухни с чашками чая.
— Я хочу писать, — Алекса посмотрела на Лоренцо, и в её взгляде было что-то новое — решимость. — Небольшие этюды. Сценки. Одноактные пьесы. Чтобы их можно было ставить в маленьких театрах. В студенческих театрах. Где угодно.
— Пьесы? — удивился Кэмерон. — Ты же никогда...
— Я всегда писала, — перебила его Алекса. — Просто никогда не показывала. У меня есть тетрадь. Там много всего — диалоги, сцены, идеи. Я просто... боялась. А теперь... теперь я поняла, что бояться нечего. Если мы все можем начать сначала, то и я смогу.
Лоренцо посмотрел на неё с восхищением.
— Это замечательная идея, маленькая. Потрясающая.
— Правда? — она улыбнулась. — Я думала... может, ты поможешь? Когда будешь работать в той школе... может, мои этюды можно будет использовать? Дети могут их ставить. Это будет хорошая практика и для них, и для меня.
— Конечно, — Лоренцо взял её руку. — Конечно, помогу. Мы будем делать это вместе.
Клэр подняла свой бокал.
— За новые начинания! — торжественно произнесла она.
Все подняли бокалы — у кого-то было вино, у кого-то чай, но это не имело значения.
— За новые начинания, — повторили они хором.
Они пили, и Лоренцо смотрел на своих друзей — на Алексу, чьи глаза светились мечтами о пьесах, на Кэмерона, который уже планировал Мексику, на Клэр, которая верила в их любовь так же сильно, как они сами. И впервые за долгое время он почувствовал, что будущее — это не страшная бездна, а путь, по которому он готов идти.
— Знаете, — тихо сказал он, когда они снова наполнили бокалы, — я всю жизнь думал, что моё предназначение — управлять империей отца. Наследовать его дело. Стать таким же, как он.
Он посмотрел на Алексу.
— А оказалось, что моё предназначение — вот это. Вот этот стол. Эти люди. Эти мечты.
Алекса положила голову ему на плечо.
— И это прекрасное предназначение.
За окном шумело море. Где-то вдалеке играла гитара — кто-то пел старую итальянскую песню. Кошка мяукнула во дворе, требуя внимания. А на маленькой кухне, в квартире, которая десять лет ждала своего хозяина, четверо молодых людей строили планы на будущее.
Прошёл месяц.
Анцио встретил их осенью — мягкой, тёплой, с запахом спелого инжира и солёным ветром с моря. Маленькая квартира Марии преобразилась: на стенах появились новые фотографии, на подоконниках — живые растения, которые Алекса привезла с рынка, а на кухне всегда пахло свежим хлебом и кофе.
Родители Алексы приехали в первые выходные октября. Они привезли с собой фургон, доверху нагруженный её вещами — одеждой, книгами, теми самыми старыми тетрадями с пьесами, которые она боялась показать миру. Отец Алексы, крепкий мужчина с добрыми глазами и мозолистыми руками фермера, обнял Лоренцо так крепко, что у того хрустнули рёбра.
— Береги мою девочку, — сказал он просто, глядя ему прямо в глаза. — Иначе я найду тебя, где бы ты ни спрятался.
Лоренцо кивнул, чувствуя, как что-то внутри него оттаивает окончательно.
— Берегу, синьор. Клянусь.
— Вы правильно сделали, что ушли на заочное, — сказала мать Алексы за ужином, разрезая пирог. — Образование важно, но жизнь важнее. Вы молоды, у вас всё впереди.
Алекса и Лоренцо действительно перешли на заочное обучение. Это было решением Лоренцо — он понимал, что не может просто так вернуться в университет в Риме, где его знали все. А заочная форма давала свободу — он мог учиться в своём темпе, сдавать экзамены дистанционно и при этом работать.
А работать он начал.
Детская школа кино на набережной приняла его с открытыми объятиями. Директор — пожилая итальянка с короткой стрижкой и пронзительным взглядом — посмотрела его короткометражный фильм, который он снял ещё в университете, и сразу сказала:
— Вы наш. Начинайте завтра.
Лоренцо не мог поверить. Он, который всю жизнь готовился управлять модной империей, теперь стоял перед классом подростков — шумных, непоседливых, с горящими глазами — и учил их видеть мир через объектив камеры.
Алекса была рядом. Она писала этюды — короткие сценки, диалоги, истории о первой любви, о страхе, о мечтах, о взрослении. Дети ставили их, играли, импровизировали. Лоренцо снимал их на старую камеру, монтировал по ночам, и получалось... волшебно.
— Это талант, — сказала ему директор, посмотрев один из роликов. — Настоящий талант. Вы нашли своё призвание, синьор Россетти.
Лоренцо улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри него окончательно встало на место.
Матео приехал вместе с родителями Алексы. Он появился на пороге квартиры с огромным чемоданом и девушкой, которую Лоренцо ещё не видел, — Милой. Высокая, худая, с каштановыми волосами, вьющимися мягкими кудряшками, и улыбкой, от которой становилось тепло.
— Это Мила, — Матео обнял её за талию. — Мы теперь вместе. И живём вместе. И работаем вместе.
Мила оказалась администратором ресторана. Она работала в маленьком ресторанчике недалеко от порта, и Матео — тоже. Они познакомились там же, полгода назад, и с тех пор не расставались.
— Тётя Марго уже познакомилась с ней, — засмеялась Алекса. — Мила готовила ей пасту, и мама сказала, что это лучшая паста, которую она ела за последние двадцать лет.
Тётя Марго — лучшая подруга Алисы, мамы Алексы, жившая в соседнем доме, — действительно приняла Милу как родную. Она приходила к ним каждый день, приносила свежие овощи со своего огорода, учила Милу готовить настоящие итальянские блюда и часами сидела с ними на кухне, рассказывая истории о молодости.
Отец Лоренцо не искал его.
Это было странно. Лоренцо ждал — ждал, что появятся люди отца, что его найдут, что начнётся давление, угрозы, шантаж. Но ничего не происходило. Тишина.
София сдержала слово. Она сказала отцу, что Лоренцо уехал в Милан, что он в ярости, но готов вернуться и подписать контракт. И Франческо, видимо, поверил. Или решил дать сыну время остыть. Или... Лоренцо не знал. И не хотел знать.
Единственная, кто пыталась выйти на связь, была Виола.
Её сообщения приходили на старый номер Лоренцо — тот, который он оставил, когда уезжал из Рима. Короткие, тревожные:
«Лоренцо, где ты? Позвони.»
«Лоренцо, пожалуйста. Мне нужно поговорить.»
«Лоренцо, ответь. Это важно.»
Лоренцо читал их и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Виола. Его мачеха.
Он хотел ответить. Хотел услышать её голос, узнать, как она, сказать, что с ним всё в порядке. Но он не мог. Потому что если он выйдет на связь, если он даст ей хоть какой-то намёк, где он... отец найдёт его. А Лоренцо не хотел, чтобы Виола стала инструментом в этой игре. Он не хотел, чтобы она страдала из-за него.
Поэтому он молчал. И каждое непрочитанное сообщение разрывало его сердце на части.
— Ты должен ей ответить, — сказала Алекса однажды вечером, когда они лежали в кровати, глядя в потолок. — Она твоя мачеха и носит ребёнка твоего отца.
Лоренцо молчал, глядя в темноту. Ребёнок. У него будет сводный брат или сестра. Ребёнок, который вырастет в семье, где отец — монстр.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Но не сейчас.
Осень в Анцио была тёплой, почти летней. Море всё ещё было пригодным для купания, солнце грело так, что можно было сидеть на набережной в одних футболках. Лоренцо и Алекса проводили дни в школе — он снимал с детьми, она писала новые этюды. Вечерами они гуляли по пляжу, держась за руки, глядя на закат.
Иногда к ним присоединялись Матео и Мила. Они приносили вино, сыр, хлеб, садились на песок и разговаривали до поздней ночи. О будущем, о мечтах, о страхах. Матео говорил, что хочет открыть свой ресторан. Мила мечтала написать книгу рецептов. Алекса хотела, чтобы её пьесы ставили в настоящих театрах. Лоренцо хотел снять полнометражный фильм.
— А потом? — спрашивала Мила. — Что будет потом?
— Потом, — Лоренцо смотрел на море, на тёмные волны, разбивающиеся о берег, — мы будем жить. Просто жить.
И это было всё, что им было нужно.