- В таком случае, идея равенства для Вас — пустой звук, как я полагаю, - произнес Дэнзель, степенно проследовав в противоположный угол комнаты.
- Равенством грезят идеалисты, и я, увы, не из их числа, как бы Вы ни желали того. Я живу в мире, беспощадном к духовности: в нём не приживаются возвышенные образы и геройские мотивы. Их не отыскать в быту, потому как в низком нет ни единой доли прекрасного, а сумей Вы разглядеть оное, уж тем более проникнуться им, то лишь свидетельство Вашей образованности. Острый ум и в худшем отыщет смыслы, ведь не может человек просвещенный существовать в бесцельной суете. И он ищет. Ищет и ищет. Путается у бездушья в ногах. И находит, потому как не может жаждущий познания человек не отыскать себе места. Пускай оно пусто в действительности, пускай бессмысленно... Пускай это и не его стезя вовсе!.. В любом случае, идеалы царят в мире ином, оторванном от нашего. В мире далеком. Тем и приятным нашему разуму.
Лицо Хилера в ответ на его тираду озарилось легкой улыбкой.
- А если я скажу, что до этого мира рукой подать?
XXV. Я не люблю Вас, слышите?!
Свет фонарей играл в разводах талого снега, искрящимися каплями вырывался из-под подошвы сапог, рассыпаясь в воздухе и оседая на одежде. Но Элиас не замечал этого. Он ни разу не опустил взгляд себе под ноги, стоило им с Хилером очутиться на бульваре. Здесь ночной Даспир предстал по-особому прекрасным, манящим своей загадочностью и яркостью, берущим за душу и ни на секунду не отпускающим.
- Ночь раскрывает вещи по-новому, не правда ли? - бросил Хилер через плечо, и звук его голоса растворился в людском потоке.
Это была Его стихия - стихия настоящего Хилера - дурманящая атмосфера бульвара, где после заката солнца собирались истинные светила общества, только-только забрезжившие на горизонте власти, но уже успевшие распалить под собою заледеневшую стариной землю. Непризнанные актёры малых сцен, художники-импрессионисты, отрекшиеся от классической школы искусства, многообещающие учёные, скучающие прозаики в поисках яблока раздора, и пламенные поэты, желающие сбросить тягу дней в объятиях прекрасных дам, - здесь собрались все те, кого так нещадно порицал бомонд и кто неизбежно оказывался "на передовой" самых громких и скандальных событий. Хилера здесь знал каждый и всякий, будучи близ него, пребывал в особом, схожем с эйфорией состоянии, поражался его деятельности и видел его авторитетом.
Но была фигура, что в тот вечер занимала Элиаса куда больше. Она всюду сопровождала Хилера, подобно луне, освещая мир вокруг холодной красотой своего воистину божественного тела, которое приковывало взгляд сильнее, чем самая яркая душа. Тонкий стан, облаченный в полупрозрачные материи и меха, завораживал безупречностью вымеренных линий, а черты лица - заложенным в них изяществом.
- Эвелин, - так представил её Хилер, минуя затяжные приветствия и любезности.
К удивлению Элиаса, она по-мужски крепко пожала его руку, улыбнувшись уголками заостренных губ.
Когда юноша находил в себе силы, заговорить с ней, она отвечала односложно, никогда не вдаваясь в детали; взгляд её извечно скользил, никогда и ни за что не цепляясь, оставаясь совершенно пустым, так что даже приятное удивление или испуг не наполняли его.
- Чем Вы занимаетесь?
- Помогаю художникам творить.
- Как давно Вы знакомы с господином Дэнзелем?
- Мне кажется, что я всегда его знала.
- Волшебный вечер, как Вы считаете?
- Ваша правда. Он превосходен.
- Вы... Вы очень красивы!
- Я знаю, господин Ревиаль. Я знаю.
И не более того.
Голос её оставался неизменен и ровен, точно её душу не волновало ни единое чувство. Она из раза в раз замирала в картинных позах, сводя жестикуляцию к минимуму, а то и вовсе оставаясь бездвижной.
Пока Хилер отмахивался от знакомых лиц, она молча наблюдала за ним, не произнося ни слова, когда же он возвращался, подолгу слушала его экспрессивные речи, оставаясь холодной во всех своих проявлениях.
Она оттаяла лишь тогда, когда Дэнзель случайно упомянул Фабиана Тайфера, вздохнула полной грудью, точно её разум наконец вырвался из оков безразличия.
- Вы знаете, - обратилась она к Элиасу, - господин Тайфер пишет очень талантливые картины.
- Сам он того, конечно, никогда не признает, - подхватил Хилер, закуривая папиросу, - но это действительно так.
- Он пишет очень откровенные работы. Обличает людские пороки, я бы сказала. - Эвелин подняла глаза на Дэнзеля, ожидая подтверждения своих слов. Тот не заставил себя ждать, кивнул. - Не каждый осмелится выйти на столь честный разговор со зрителем. А он... Он не боится вызвать самые неприятные эмоции.