— Вы ведь понимаете, что это не жизнь для меня. И не в роскоши дело вовсе. Мой отъезд — вопрос решенный. Я просто хочу, чтобы Вы знали о нём и не стали препятствовать моим намерениям. Не будете держать на меня обиду.
— Обиду... На Вас... — её слова почему-то смутили его. — Вы глубоко обидите меня, если оставите. — Он сделал ещё один шаг; расстояние меж ними неумолимо сокращалось, и теперь Ленор ощущала его дыхание на своей коже.
— Вы, должно быть, шутите со мной, — она оказалась вжатой в стену, без возможности отступить или отскочить в сторону. — Подумайте, что Вы творите, господин Тайфер, какой грех совершаете!
Его рука мягко коснулась её щеки, спустилась вдоль шеи, медленно скользнула по стану, обвивая талию. Ленор попыталась оттолкнуть его в сторону, возмущённо вскрикнув, как вдруг он жадно поцеловал её в губы. Она обмерла, вспоминая все лживые обещания, некогда данные им, и те ужасающие картины, что строило её воображение, не исполни он их. И вот реальность. Нагрянула. Никто не ждал и не желал её. А как противилась ей душа, с какой неистовою силою!
— Отпустите меня, мерзавец! — Она вновь попыталась вырваться, но Фабиан до боли сдавил её руки.
Она дурно помнила, что произошло дальше. Прикосновения его блуждающих по телу рук, всё более непозволительные и страстные, сбившееся дыхание и дрожь в конечностях, сердце, клокочущее так неистово, что уши закладывало, — всё смешалось в смутный поток ощущений, захлестнувших её волной. Но то были не те спокойные воды, которыми она томилась, любви которых желала, готовая отдаваться им вновь и вновь. Представшая пред ней стихия, жадная и неутолимая, разрушала её изнутри, не оставляя ничего, что так долго и тщетно возводилось до неё.
Ленор яростно ударила Фабиана в плечо, надеясь, что почти зажившая рана даст о себе знать. Фабиан с глухим стоном отшатнулся, глядя на неё дико, отнюдь не по-человечески, содрогаясь всем телом, точно она задела в нём нечто большее, чем просто плоть. Пары секунд его замешательства сполна хватило, чтобы вырваться. И вновь Ленор бежала, спотыкаясь и падая от тяготящей её силы, в кромешном мраке неведения, отныне не имея даже цели...
XXVII. Я бегу от жизни, Ваше Величество
ivy - Taylor Swift (данная песня лирически очень подходит к первой половине главы)
Временами на душе становилось спокойно, и Ленор могла окунуться в ощущение приятной опустошенности или укрыться в недрах памяти, вспоминая ранние годы, столь дорогие и столь далёкие.
Дворец дремал, дыша бесшумно и ровно, точно как и старый гувернер, приставленный к Августу и Ленор, пока они только овладевали азами письма и чтения. Дети ускользали всякий раз, когда старик устало прикрывал глаза (а то случалось довольно часто); на его лице разливалось выражение безграничного удовольствия, тело застывало в неестественном положении, какое принимает спящий, стараясь быть незамеченным, губы при этом чуть приоткрывались, отчего извечно казалось, что он стоит на пороге открытия и вот-вот выскажет глубокую мысль. Но эта картина мало занимала их, и они бежали прочь из кабинета, подальше от тоскливых книг и несуразных слов...
Когда Ленор думала о детстве, в голову приходило единственное подходящее для его описания слово - одиночество. Даже будучи вместе с Августом, они всё равно оставались порознь, непохожие ни по складу характера, ни по образу мысли, ни по привычке действовать. Ленор росла натурой чувственной, болезненно воспринимающей несправедливость мира и склонной оттого скрываться в глубине мечтаний, не желая прогибаться под тяжестью суровой науки жизни. Она могла подолгу думать ни о чём, часами путаться в бессвязных представлениях и фантазиях, которые большею частью мешали ей, нежели сопутствовали в становлении. Она не была одарена талантами, не отличалась усидчивостью и послушанием; красота её виделась относительной (если не вовсе отсутствующей), а душа не светилась теплотой в каждом порыве. Августу же Всевышний даровал живой ум, однако не обделил и гордыней. Брат мог черпать знания, кажись, из воздуха, ими же живя, ими же довольствуясь. Он рано повзрослел, осознав ценность времени и опасность эмоций, принял одиночество как вынужденную жертву на пути к достижениям.
Они оба оказались не приняты, оба не отыскали понимания, но это ничуть не сблизило их, скорее наоборот, оттолкнуло. Они словно кривые зеркала отражали несуществующие черты друг друга, искажая действительность, но не могли не верить своим глазам. Порой они вовсе переставали различать реальные черты: Август видел себя слабым и загнанным в угол обстоятельствами; Ленор считала себя жестокой и желчной, неспособной к малейшему проявлению человечности...