– Вам бы поосторожнее быть с подобными высказываниями, – не смог не заметить.
– А Вы со мною не согласны? – В голосе искрилось удивление. – Мне думалось, живя в Лиронии, вмиг проникаешься духом свободы слова и мысли.
Наверняка, так оно и есть, жаль, Элиас не посмел бы признаться, что Лирония для него – недосягаемый порог мечтаний, как и для всякого, чья жизнь безвольным семенем упала на злосчастные кайриспольские земли.
– Раз здешние порядки столь плохи, почему бы Вам не отправиться за границу? – Вопрос неустанно напрашивался.
Лицо Фабиана, степенно оживающее в течение разговора, исказилось новой эмоцией: тонкие угольные брови, контрастирующие со светлыми прядями волос, престранным образом выгнулись, словно вздымающиеся волны, промеж которых сложились две глубокие впадины-складки; стекляшки-глаза, отразившие одну из душ Элиаса, коротко вспыхнули, как загораются глаза людей, чья жизнь подвластна навязчивой идее и нарочитому героизму; тонкие губы сомкнулись с большей силой, но теперь от прилива самодовольства. Однако бледность не сошла с его лица.
– Я привязан к этой земле, привязан к этому небу. Мне некуда податься. Кроме как здесь, не вижу своего будущего. По крайней мере, здесь мне оно обещано.
– "Обещано"? – Элиас вопросительно вздернул бровь.
– Как представлю, что сорвусь куда-нибудь на другой конец света, аж дух захватывает... Благо, вовремя понимаю, что жажда свободы и надежды на лучшее будущее – всего-навсего дурман и иллюзия. Знаете, я завис в действительно глупом и беспомощном положении: живу на попечении своего отца, всецело от него завишу. И даже если выпрошу у него малейший капитал, сорвусь за границу, то иссякни эти деньги (а они иссякнут рано или поздно), я буду вынужден вернуться в Кайрисполь, приползти на коленях, подобно блудному сыну, вновь окажусь на его попечении. Так есть ли в этом смысл?! Есть ли смысл бежать от проблем? – Звучало вопросом, отнюдь не утверждением. – Менять, менять и менять... Этот мир жаждет перемен. Нашей стране они жизненно необходимы.
– А Вам худо живётся?
Жизнь Элиаса статична; словно картина, она застыла в едином действе, неподвластная изменениям. Впрочем, он сам никогда не грезил ими, въелся ногами в бренную землю стабильности.
– Странные у Вас... – Он демонстративно закашлялся. – ... суждения...
– Вполне обыденные, как по мне.
– Тем они и плохи. Неужели Вас ничуть не волнует нынешнее положение дел?! Сейчас молодёжь как никогда вовлечена в политику.
– И много ли толку?! Политика портит людей. Горько, но факт. – Впервые безразличие отступило, и Элиас позволил себе выразить хоть одну эмоцию – сердитость. – Займитесь лучше своей жизнью.
– Своей? – Фабиан поморщился. – Моя уже решена. И причём не мной. В лучшем случае стану членом Имперского Совета или же буду читать пустые лекции в какой-нибудь захудалой столичной академии таким же пустым студентам, чьи судьбы уже предрешены. Даже моя личная жизнь – не моя забота. – Он небрежно изъял из внутреннего кармана фрака подвеску на тонкой цепочке, с задумчивостью уставился на лежащий в её основании портрет. – Моя... странно произносить... невеста. Статусом выше меня, однако это не брак по расчёту. Здесь скорее я иду на уступок, я выражаю ей своё расположение. Она не слишком красива, не слишком образована, воспитана на романах, оттого, пожалуй, и скверна характером. Мы виделись от силы пару раз; на людях она строит из себя праведницу, за закрытыми дверьми, как оказалось, бессовестно меня порицает. Теперь изволила бунтовать и дурачиться, бежала от своего отца и живёт в уверенности, что стены дома госпожи Ла'Круэль, любезно её приютившей, непроницаемы для слухов и сплетен. Боже! Эта женская глупость и наивность! – Он откинулся на спинку кресла, подчиняясь приливу внезапной усталости, кулон выпал из его рук, и Элиас смог узреть застывшее на портрете личико.
Сквозь слой белил и румян проглядывали знакомые черты: из-за точеной рамки хитро смотрела Ленор. Тонкий вздернутый носик, миндалевидные глаза в обрамлении пушистых тёмных ресниц, воздушные кольца русых волос, чуть касающиеся обнажённых плеч — портрет умел и правдив.
–... Я был на том ужине лишь потому, что хотел поговорить с ней. Она не желала ни то что слушать – слышать. Для меня наш брак – очередная больная идея моего отца, для неё – забава, попытка избежать скуки. А мне не до того! Глупо. Горько. И тошно... – Он скривился, сильнее стиснул челюсти. – Простите! Глупо было с моей стороны изливать Вам душу. Просто... Не так часто встречаю хороших слушателей, выговориться толком некому.