- Фабиан! - он подался на звук голоса Хилера, случайно ударился головой, да так сильно, что аж в ушах зазвенело. - Фабиан, я слушаю тебя.
Тот неспешно пригубил бутылку вина, покачнулся и осел на пол.
- Мы жили в Лиронии... Тогда, шесть лет тому назад... в самой её столице - в Лоретее, пускай и в захудалом районе, на Дэстмундской улице. Ты помнишь?
Хилер ничего не ответил.
-... Два месяца чистой, ничем не помутненной свободы. - Продолжил он, запрокинув голову и глядя в поток, вместо которого теперь виделось синее-синее небо. Такое горькое. - Мы покупали одну чашку самого дешевого кофе в том ресторане на углу главной площади, лишь бы нам позволили вдоволь наслушаться живой музыки. Я дурно знал язык и каждый раз воображал, что та девица в алом платье (ты называл её "ласточкой") поёт непременно обо мне... Мы потратили последние деньги на тот цветастый портрет, который показался мне верхом изобразительного искусства; ты знал, что это не так, но оспаривать меня почему-то не стал. Во время переправы его украли, как и добрую часть нашего багажа вместе с картинами, написанными мною на курсах. Ты так смеялся, когда узнал об этом, как будто острее шутки быть не может. Помнишь?
Хилер молчал.
- А ещё мы сжигали письма, которые стопками отправлял мне отец. Помнишь, что он мне писал?
За дверью послышалась возня, а следом за ней ровный голос Хилера:
-... Что он выставит тебя из дома, если ты не сумеешь подготовиться к экзаменам и не поступишь в университет.
- Да... - Протянул Фабиан. - Ты говорил мне, что он недооценивает меня. Что он обесценивает меня. А теперь обесценил меня сам. Спроси кто-нибудь, чего стоит один Фабиан Тайфер без Хилера Дэнзеля, ответ будет очень прост: ни-че-го.
Он сделал ещё один глоток; вино стекало по подбородку, каплями падало на воротник рубашки. Руки дрожали, и Фабиан, видя это, рассмеялся, как никогда громко, хрипя и раздирая горло. Перед глазами всплыл тот вечер в "Ла'Пэйдже", когда руки отца тряслись точно также, и Фабиану виделась убогой его слабость и отвратительным пристрастие к алкоголю.
-... Год, когда мне исполнилось девятнадцать. Помнишь? Я бы вычеркнул его из своей памяти от начала и до конца... Когда мы стояли на набережной и смотрели на убывающее солнце, ты сказал: «Фундамент Нового Кайрисполя есть наши жертвы. Нельзя возвести новый мир, не пожертвовав тем, что лежало в основе старого»... Тебе ли говорить о моём красноречии?! Тебе ли?! - Помолчав, он с трудом продолжил. - Я помню каждую, сказанную тобой фразу на протяжении того года. "Совсем скоро он приставит к тебе охрану и будет контролировать каждый твой шаг", - говорил ты, когда мне целый месяц не разрешали покидать пределы усадьбы после очередной ссоры, и тебе приходилось прокрадываться туда по ночам. "Он разрушит твою судьбу. Он не даст твоей мечте исполниться, как бы сильно ты ни сопротивлялся его воле", - говорил ты, когда он отказался спонсировать мою выставку и в ярости изрезал мои лучшие работы, говоря, что ничего уродливее и развратнее в жизни не видел. "Ты ведь прекрасно понимаешь, что именно он виноват в её гибели! Он свёл её в могилу!" - говорил ты, когда я рассказал о смерти матери, и ты с пеной у рта принялся доказывать мне, что могло быть иначе, если бы он не приложил свою руку. "Он лишит тебя наследства, если не пропьет его, конечно", - это тоже. Ты. Говорил. И многое другое. Теперь я даже не знаю, кто хуже: ты или он...
На минуту воцарилась тишина. Фабиану даже подумалось, что за дверью всё это время никого не было и он говорил сам с собой, настолько" бесшумным" был человек по ту сторону.
- Фабиан, - Хилер невесть в какой раз позвал его по имени. - Фабиан, я... Виноват. Вот так просто. Виноват и всё. И если я что-то могу исправить, то просто позволь мне сделать это.
Хилер вновь манипулировал. Фабиан знал это наверняка. То была очередная данность в ряду таких же абсолютных истин: рыбы не летают, звери не говорят по-человечески, а Хилер без устали лжёт во имя своих благих целей. К тому же некоторые вещи нельзя изменить, какую бы силу воли и желание ни имел человек. И даже Дэнзель с его железным характером не смог бы исправить всё то, что натворил. Даже мельчайшую долю не исправил бы. Впрочем, он и не хотел. Если и существовал где-то список провалов Хилера Дэнзеля, вряд ли в нём был чёрным по белому написан пункт "смерть отца Фабиана" - скорее он значился в достижениях. Так или иначе, Фабиану думалось, что за каждую сказанную ложь или во зло свершенный поступок нужно платить. Но что если старушка-жизнь, так изрядно "помотавшая" Хилера в ранние годы его незавидного существования, уже взяла свое и теперь позволяла творить ему то, что вздумается на "безвозмездной основе"? Что если справедливость не восторжествует? - Тогда нужно самому отвечать на каждую пощёчину, что отвешивает судьба.