По крайней мере, Фабиан был убеждён в этом.
Он наблюдал за тем, как солнце, подобное жизни Хилера, неторопливо сползает по небосклону, цепляясь лучами за крыши домов и косые линии улиц, алым заревом обрушивается на разоренный "Рай на земле". Всё великое и прекрасное рано или поздно заканчивает своё пребывание на земле, чтобы заново возродиться, но теперь в новом, блистательном облике. Просто нужно переждать ночь, верить, что тьма рассеется, и на месте призрачных звёзд вновь разгорится пламя новорождённого идеала. Даже если прошлый идеал ты погубил собственными руками. Даже если мир обречён.
Солнце пряталось, боясь породить на растерзание люду нечто настолько ослепительно яркое, что просто не сумеет прижиться во мраке человеческих жизней, погибнет в жалкой попытке изменить суровую реальность. Из раза в раз, каким совершенным ни было его творение, оно заведомо обрекалось на гибель, только ступив с края небес на ледяную землю.
Хилер сумел приспособиться.
Хилер усвоил правила земной жизни.
Хилер пронес в себе нечто святое сквозь серость своего существования.
Но его день был окончен. Солнце забирало его к себе, раскинуло объятия, встречая заблудшую душу.
- Посторонись! - раздался чей-то высокий голос, и Фабиан вздрогнул от неожиданности, не понимая, откуда именно исходил звук; в спешке подался назад, чуть ли не попался под ноги двум гвардейцам, выносившим из здания кипы бумаг. - Говорю же: посторонись!
Фабиан поспешил удалиться, искоса оглядывая площадь. Зевак стало в разы больше и, как бы их ни старались отогнать от настила, они продолжали ломиться вопреки запретам, лишь бы насладиться предстоящим зрелищем.
"Рай на земле" взирал на собравшихся разбитыми окнами, выставляя на всеобщее порицание ту разруху, что царила у него внутри, и нельзя было вообразить, что ещё вчера вечером он смело мог называться лучшим рестораном в городе. Теперь его наспех окрестили "местом собраний заговорщиков" или "ложей анархистов", а самих участников СКОЛ-а - «скольщиками». К слову, поймать удалось лишь тех из них, кто той ночью находился в ресторане, - около десятка человек, участников мирных чтений, распространявших, по мнению вышестоящих лиц, литературу подрывного содержания. И их лидера, которого без чувств обнаружили в старой мастерской на окраине Даспира. Пока врачи спасали его жизнь, Фабиан заботливо и кропотливо вырисовывал в ней изящную точку; предоставленных им документов было достаточно, чтобы обвинить Хилера Дэнзеля в предательстве и плетении заговора против императора.
- Благодарю Вас за бдительность и честность. - Заключил Август, когда после спешно вынесенного приговора, они с Фабианом остались в опустевшей зале. - Я знаю, что вы были дружны с господином Дэнзелем. Осмелиться свидетельствовать против него... - Он замялся, всё ещё не веря в то, что чуть ли не единственный человек, к которому он испытывал уважение, жаждал его свержения. -... многого стоит... Я, честно признаться, краем уха слышал о некой организации, пустившей корни в нашем городе, но её участники занимались лишь безобидной творческой деятельностью. Каково же было моё удивление, когда при задержании у многих из них было обнаружено оружие, да и сам состав лиц... Странно подумать, наряду с учёными и живописцами в СКОЛ-е состояли дезертиры, эмигранты из Кельской Империи и мошенники. Да и сам СКОЛ, разве это не Социально-культурное Объединение Литераторов?
Большую часть участников СКОЛ-а поймать не удалось; те же, кого задержали, представлявшие всего-навсего верхушку организации, молчали до самой своей гибели, отказываясь выдавать собратьев по убеждениям. Даже Хилера они не признавали, утверждая, что видят его чуть ли не впервые, а знают его лишь по деятельности в Имперском Совете. Сам же Хилер, как только очнулся и понял, что произошло, взял вину на себя, утверждая, что несчастные "скольщики" не ведали, что творят.
- Господин Дэнзель не перестаёт меня удивлять, - произнес Август с потерянностью во взгляде.
И действительно. Хилер до последнего не переставал удивлять. После оглашения приговора он утвердительно закивал, не высказывая ни малейшего сопротивления или несогласия, а затем встал и принялся громко аплодировать собравшимся, продолжая хранить молчание, точно они были недостойны ни единого его слова. Когда же ему представилась возможность переговорить с Фабианом, он долго и с горечью глядел на того, не зная с чего начать разговор.