- Мне так жаль тебя. - Сказал он наконец. - А ещё жаль, что я не дал тебе сгореть в том пожаре. Не подумай, я не боюсь умирать, просто жаль покидать этот мир и оставлять тебя гнить здесь. Гнить и портить своим существованием всё кругом. Этот мир недостоин твоей желчи, Фабиан. И пойми я, какой ты на самом деле раньше, я бы не стал мешать смерти, которая пыталась прибрать тебя к рукам.
Фабиан ничего не ответил, представляя, что человек, стоящий пред ним вот-вот исчезнет. Не будет ни слов, пронизанных издевкой, ни хищного взгляда, так страшившего его раньше, ни движений, полных небрежности. Не будет самого Хилера. Смерть уже наложила на него свой уродливый отпечаток неизбежности, изувечив некогда красивые черты его лица, обессилила его тело. Только спустя значительную паузу, Фабиан заметил, что Дэнзель еле стоит на ногах, и оба охранника вынуждены поддерживать его под руки; он трясся всем телом, моргая часто и сбивчиво, глаза при том смотрели прямо и пусто. Он точно не видел ничего пред собой.
Он.
Точно.
Не видел.
Он самоотверженно и храбро принял новый вызов, брошенный ему судьбой, но в поединке со Смертью победителей просто не бывает. Есть только Смерть и её Трофей.
Фабиан впервые был готов признать, что на сей раз он не жертва обстоятельств, а то самое обстоятельство, которое повлекло за собой жертвы. Он был готов взять на себя вину до последней капли, но и не мог отрицать ту гордость за себя и упоение при виде разбитого Хилера, которые окрыляли и заставляли все его нутро неистово трепыхаться.
Тогда он, одолеваемый чувством превосходства, сказал лишь одну с трудом сложенную фразу:
- Новый Кайрисполь требует жертв. Теперь и ты принёс свою.
Оковы воспоминаний рассеялись, и Фабиан вновь очнулся посреди площади, охваченной небывалым волнением и суетой. Чей-то громкий голос накрыл площадь, заставив гомон ненадолго уняться:
- Расступись, народ! Его Величество ехать изволит!
________________
Мундир сковывал грудь, оттого Льюис не мог насладиться запахом древесины в полной мере. Куда менее приятной и как назло более явной была застывшая в воздухе тревога, густая и тягучая, то оседавшая к ногам, то вновь вздымавшаяся тяжким облаком.
Когда они остановились посреди площади, Август махнул рукой, позволяя Льюису проехать вперёд и держаться с ним наравне.
- Я, кажется, просил Вас не отъезжать слишком далеко! - Раздражённо выпалил он, настороженно озираясь.
- Да, Ваше Величество, - отозвался Льюис, сам не заметив как в этом коротком "да" прозвучало целое "нет, но, видимо, мне стоило догадаться".
- Думаете, я дурно поступаю? - спросил Август, выдержав значительную паузу.
- Раз задаетесь этим вопросом, значит, сами понимаете, что дурно.
- Публичная казнь - это частая практика. Люди должны знать своих "героев" в лицо и видеть, что станется с ними самими, если они посмеют пойти по стопам предателей.
- О ком именно идёт речь? - Льюис нахмурился, не припоминая ни одного громкого дела, участники которого были хоть самую малость почитаемы народом.
- Хилер Дэнзель сегодня проговаривается к смерти через повешение, - запоздало ответил Август.
Льюис поднял на него глаза. Тревога просочилась в тело, распирая его изнутри, коротко прозвучала где-то глубоко в груди, затем медленно опустилась в желудок, болью отзываясь при каждом вздохе.
- Как это... Хилер Дэнзель? - он попытался собраться с мыслями, но ничего не выходило. В голове зависла непроглядная темень, точно он вмиг позабыл слова, которые так легко приходили к нему ранее. Теперь осталась пара-тройка жалких словечек, среди которых смысл имели только "Хилер Дэнзель". Они вращались по кругу, складывались в самостоятельные предложения и сюжеты, рождали новые смыслы, в них ранее не заложенные. В панике он обнаружил, что с трудом может вспомнить, кто есть Хилер Дэнзель в общем-то; он знал его голос, взгляд, походку, но в нечто целое они не складывались, как и не звучали уместно с "приговорён к смерти".
- Он возглавлял движение СКОЛ, которое занималось подрывной деятельностью, распространяло запрещенную литературу, содержащую антиправительственную пропаганду.
Толпа, рассечённая на две большие доли, расступилась, позволяя им узреть полуразрушенное здание "Рая на земле" и сооруженный пред ним настил. При виде виселицы Льюис натянул узду, не давая лошади шагнуть ни шагу вперёд, хоть та стояла смирно, даже не думая лишний раз пошевелиться. Август удивлённо уставился на него: