– Что Вы! Не стоит извинений! – Элиас чувствовал себя неловко.
Взгляд зацепился за силуэт горничной, что застыла в дверях обеденной в ожидании невесть чего, наконец с трудом выговорила:
– Господин Тайфер! М-м-можно Вас... Т-т-там в н-номере...
Фабиан побледнел пуще прежнего, вскочил на ноги.
– В-ваш отец... – девушка мямлила. – Он...
________________
Воспоминания о посвящении в студенты Государственного Даспирского Университета, в простонародье "гдушки", имели чрезвычайно яркий, въедливый окрас; с годами стали казаться чем-то диким и невообразимым.
Подняли глубокой ночью, полунагого поволокли наружу, в промозглую гостиную жилого дома, где, кажется, собрались все обучающиеся; заспанные, взъерошенные и неотесанные, но до единого возбужденные, застывшие в ожидании чего-то грандиозного. Регон же пребывал в прострации, совершенно не понимая, что происходит. Нервно озирался, стараясь отыскать в толпе хоть одно мало-мальски знакомое лицо. Тщетно.
В руки впихнули зажжённую свечу, велели держать крепко и следить, чтоб не потухла. По ступеням, тонкой чередой снесли коробки, набитые разношерстными старыми масками: перьевые, пуховые, бумажные, кожаные и тканевые; пасти драконов, треугольные кошачьи морды, чудные павлины и демоны с кручеными рогами. Толпа расцвела, насытилась, налилась красками, раздалась шумом и гомоном. Лишь два десятка лиц остались бледными и тусклыми, белесыми отсветами подрагивали в лучах свечей. То были новоприбывшие; их взяли под руки, волной хлынули на центральную площадь Даспира.
Регона трясло от холода. Босые ноги немели, раздираемые каменными плитами, рубашка вилась по ветру, вздуваясь парусом, дрожащие пальцы впились в хрупкое тело тотчас задутой ветром свечки. Чуть поодаль, в голове толпы, ярко полыхали факелы, позади – сотня горящих диким восторгом глаз, в небесной выси вспыхнули осуждением редкие звёзды.
Остановились.
Новичков вытолкнули вперёд к груде сваленной в самой сердцевине площади соломы. Каждому грубо всучили трещащий от жара факел, и Регон невольно вздрогнул, ощущая его тяжесть. Огонь озарил руки кроваво-алыми подтеками, вздыбился, не желая покориться людской мощи.
– Сожги! Сожги! – Звучало отовсюду, чётко, подобно барабанному бою, и пара холодных ладоней толкнули в спину.
Под напором ветра пламя накренилось навстречу своему "хранителю"; пот хлынул, тут же запекаясь, и Регон почувствовал, как опалились кожа и брови, поднёс факел к трепещущей соломе, и та в секунду вспыхнула, охваченная возгласами ликования. Средь них ясно проклюнулся раздирающий душу крик. Изнутри. Из-под тяги горящей груды. Регон в испуге попятился, столкнувшись с сопротивлением, беспомощно застыл посреди всеобщего хаоса.
Спустя пару минут земская полиция разогнала "чумных" студентов.
Сколько лет прошло?! Больше десятка, а центральная площадь Даспира осталась неизменной. Регон застыл, с тоской разглядывая облезлые стены ГДУ, так бездумно брошенного им на третьем курсе, срыву повернулся на каблуках сапогов, направился к местной почте. За угол, по изящным ступеням, примыкающим к белокаменному приземистому зданию, к чуть приоткрытым дверям, в бушующую толпу, сквозь ненавистную давку... Дальше... Дальше... Дальше...
Прибился к миниатюрному столику, бережно изъял из папки стопку из писем, какие обычно рассылал в конце каждого месяца, поимённо, чуть ли не каждому из оставшихся в живых друзей и родственников. Теперь на них делалась большая ставка. Пятнадцатилетнее "рабство" скоро подходило к концу (по крайней мере, была надежда на то), и Регон всё острее ощущал, насколько отбился от жизни за эти годы, понимал, что, оставшись без службы и содержания, рискует и вовсе завязнуть в нищете. Хотелось вернуться в родовое гнездо, порядком запустевшее за это время; по окончании службы обещали выплатить крупную сумму, и мысль об её вложении теплилась уже давно: всю и без остатка в перестройку дома. А там уж Регон обрастет новыми знакомствами, и, если не развалится сам, непременно создаст семью, наконец остепенится.
Мечты... Мечты... Но что-то вечно не давало покоя. Тревога за то, чему он посвятил всего себя...
Тонкая ручка в чёрной атласной перчатке тянулась куда-то сквозь его ладони, была ежесекундно отдернута, когда поймала на себе чужой взгляд. Регон поднял глаза, отрываясь от мыслей.