Мало того, ему казалось, что Август волей-неволей вовлек его в странное испытание на прочность, и то никак не могло закончиться, потому что ни первый, ни второй не собирались "раскалываться". Льюис продолжал хладнокровно исполнять свои обязанности; Август с не меньшей, а то и большей холодностью реагировал на развернувшееся вокруг действо, явно не несущее в себе ничего хорошего, но императором воспринимаемое как нечто само собой разумеющееся. Когда ему на днях сообщили, что здание городской администрации Даспира было частично разрушено и осквернено восставшими, он, чуть прищурив глаза, сухо произнёс:
"Какая досада, однако".
Ещё более досадным было то, что от Августа ничего не зависело. Он мог выносить на обсуждение Совета свои мысли по поводу дальнейших действий по подавлению народных волнений, и, если ранее, заручившись поддержкой Хилера, Д'артагнан мог настоять на своём, то теперь его предложения просто отклонялись. После Август спешно покидал зал Имперского Совета, долго ходил взад-вперёд по кабинету, дожидаясь, когда Льюис, теперь практически не оставлявший его одного, в привычной небрежной манере задаст ставший традиционным вопрос: "Что они Вам ответили?".
Обычно Август останавливался, скрестив руки на груди, и с тяжестью, словно не желая того, отвечал:
- Неразумно. Недальновидно. Невразумительно. - Он отвешивал каждое слово, подобно глухому удару. - Вот, что они сказали мне. Как Вам такие аргументы в пользу моей неправоты, господин Крофорд?! Не правда ли, убедительно?! А как точно!
Льюис произносил в ответ одно единственное слово, настолько крепкое, что его, как правило, бывало достаточно. И пускай Август каждый раз возражал, подчёркивая некорректность сказанного, внутренне он явно был согласен.
-... Значит, - сказал Фабиан после долгой паузы, - ты можешь довести начатое до конца. Пользуйся моментом. После стольких заслуг перед Его Величеством никто и не подумает обвинить тебя в убийстве.
- Почему же?! - Возразил Крофорд, вопросительно вскинув брови. - Совет не упустит возможность избавиться от меня. Куда проще переложить ответственность за случившееся на человека, который был всё это время рядом, нежели искать виновного среди сотен возможных кандидатур. К тому же, сам подумай, какой толк в смерти Августа? После него к власти придёт Рафаэль, но фактически править будет тот же Имперский Совет, может, за исключением пары новых лиц. Суть останется прежней.
- Признай, что ты просто не хочешь рисковать своей жалкой шкурой! - Тайфер фыркнул, не скрывая разочарование.
- Думай, что хочешь, но мне смерть Хилера показала одно: жить надо своими интересами и не делать при том натужно-героический вид, словно бы от наших свершений многое зависит. Настало время посмотреть правде в глаза и признать, как бы неприятно ни было, что у любого фарса есть логическое завершение. И оно настало. Не положи мы его сами, кто-то сделает это вместо нас, но тогда нам придётся отвечать вдвойне: и за себя, и за других. Хочешь и дальше бороться за мнимые идеалы? Я не препятствую. И ты тоже, будь добр, не мешай мне обрести душевный покой до того, как я лягу в могилу.
В глазах Фабиана читалось колкое несогласие.
- Скажи, тебе всё ещё мало? - в напряжении Льюис склонил голову, стараясь заглянуть Тайферу в душу. Поговаривали, что если долго смотреть кому-то в глаза, её врата распахиваются и можно узреть всю подноготную человека в чистом виде. Льюис смотрел и смотрел, но Фабиан, застывший пред ним, оставался заурядным и материальным. Оттого в голову закрался вопрос: что такое вообще эта загадочная "душа"? Сгусток вечности? Пройденный человеком путь? Смесь помыслов и деяний? Оставалось неясным. - Разве ты не получил то, что хотел?
"Скольщиками", осквернившими здание городской администрации Даспира (а затем и земской полиции), было выдвинуто единственное требование: избрать на должность главы Совета достойное, заслуживающее доверие народа лицо, а не заведомо назначенного покойным императором Элиаса Ревиаля. Тот с радостью подписал документ, отсрочивший его назначение ещё на два месяца или "до лучших времен", как выразился господин Мандейн, явно недовольный таким положением дел.
В Совете Элиаса давно держали за блаженного, если не за душевно больного. Впрочем, его душевному равновесию можно было скорее позавидовать, нежели сыскать в нём что-то дурное; Элиас умудрялся оставаться спокойным и невозмутимым даже в самой удручающей обстановке. И Льюис начинал продумывать, что Ревиаль зачастую просто не понимает происходящего, не говоря уж о возможных последствиях. Он обладал редким умением терять всякую связь с реальностью в момент всеобщей паники и суеты, уходя глубоко в себя и оставаясь наяву одновременно. Но формально. Он мог лишь беспрекословно выполнять чужие поручения, не издавая толком никакой реакции. Казалось, подойди к нему и прикажи выпрыгнуть из окна, так он непременно встанет, откроет ставни, и "прощайте, господин Ревиаль; здравствуй, мир иной и прекрасный".