В тот момент Элиас твердо решил: никакой попытки побега не было. То, что он видит кругом, - иллюзия, а произошедшее - страшный сон. Надо только достаточно сильно поверить.
Надо только побыстрее проснуться.
XXXII. Я Вас никак не пойму
Губы ещё пылали, хотя безжалостный ветер давно осушил их, стерев след поцелуя. Он стал внезапным вознаграждением за проявленную храбрость, преподнесенным после того, как Ленор, спустившись из окна по грубой верёвке, легко впорхнула в объятия Регона. Ноги тряслись так, что она еле могла стоять, руки зудели от напряжения, однако то были чувства второстепенные, отпущенные в ту секунду, когда дыхание Регона мурашками отдалось на её коже. Скрипучий мороз, теплящееся в груди волнение, терпкий аромат парфюма и стойкий запах табака, чуть пробивающееся сквозь них благоухание кожи - все они слились в единый порыв пронизывающего восторга, в котором Ленор забывалась.
Её, кажется, связывали узы брака, но вовсе не с другим трепещущем сердцем и отнюдь не путеводною нитью; они страхом сковывали по рукам и ногам, не давая спокойно сомкнуть глаз, являясь в мыслях гнусным осознанием того, что ночью "избранник" вновь проникнет в её спальню и будет стоять в сумрачной тиши, глядя тяжело и жадно, отчего тело нальется свинцом. И даже если она застанет его, даже если осмелится широко открыть глаза, даже если велит ему исчезнуть, он лишь молча опустится подле и будет лежать рядом до тех пор, пока постель окончательно не остынет. Затем он скроется в своём кабинете, а она, как только затихнет звук удаляющихся шагов, тихо сползет с кровати, не в силах выносить даже иллюзию его присутствия.
Фабиан пытался "приучить" её к своему существованию. То и дело возникал в поле её зрения, обычно скупой и на слова, и на поступки. Поначалу, когда Ленор только-только перебралась в усадьбу Тайферов, они виделись лишь за завтраками. Он вслух читал выдержки из газеты о главных происшествиях за последнее время, никак не высказываясь на их счёт, и только лицо выдавало истинную его реакцию. Ленор смутно понимала, о чём именно писали в тех самых злополучных газетах; слишком уж туманно изъяснялись их авторы. Отдельной загадкой для неё стало слово "волнения", повторяющееся из статьи в статью, изо дня в день. Казалось, все прочие слова были лишь его фасадом, очередным поводом чёрным по белому вывести дымчатое "волнения".
Волнения бывают на душе.
Волнения бывают на море.
Здесь они захлестнули площади.
Спустя пару дней, к завтракам прибавились обеды и ужины. Иногда он приглашал её в свой кабинет, где они пили кофе. Тоже в тишине. Тоже молча. Кажется, он усвоил главный урок: "Твои слова яд. Они всё отравляют".
Временами он делился с ней набросками картин: молча выкладывал перед ней исписанные листы, ждал её одобрительного кивка, затем прятал наброски в стол. Готовые работы Ленор не приходилось видеть; он держал их в своей спальне и, как только подворачивалась возможность, продавал.
"Извините", - это странное слово он адресовал ей за день до побега, когда случайно вошёл в ванную комнату, застав её в одной лишь ночной рубахе. Впрочем, ей было всё равно, во что она была одета и была ли вообще, просто им обоим полагалось стыдиться. Однако обоих тревожило иное, произошедшее далеко за пределами гнезда Тайферов и далеко за рамками приличий...
И Ленор продолжала забываться.
Она, кажется, являлась цесаревной, но слово это мало что значило для неё, чего не скажешь о тех, кто её окружал. День ото дня она всё больше задумывалась, кто такая Ленор Д'артанган, если не цесаревна? Значит ли она что-то ещё? Думала о том за завтраками, глядя на столовые приборы и чувствуя, как волнения, разыгравшиеся на площадях, вгрызаются в душу. Думала о том, когда разглядывала наброски Фабиана, не видя, как бы ни старалась, ни линий, ни штрихов. Взирала из-под отяжелевших от усталости век на удаляющийся силуэт Фабиана, по-прежнему не находя ответа. Но когда Регон крепко сжимал её ладони в тиши дормеза, она чувствовала себя чем-то большим, нежели просто цесаревной.
И она забывалась на его плече.
- Как думаете, что будет, когда он обнаружит Вашу пропажу? - Регон предпринял тщетную попытку согнать смятение с её лица, но сделал только хуже.
Ленор криво улыбнулась, как делают то люди, попавшие в неловкое положение и мало представляющие, как следует поступить.
- Страшно представить. - И ведь действительно. Ленор ни разу не заставала Фабиана в гневе, впрочем, он и без того был способен на ужасные поступки. - Мне жаль его, верьте или нет. Очень жаль. Он глубоко несчастный, одинокий человек и, кажется, был таким с самого рождения. Всё то время, что я жила с ним, я пыталась понять, почему он стал таким... жестоким и отрешенным, почему он так ненавидит себя и призирает окружающих, почему он не желает отпускать меня, сколько бы я ни просила. Вы будете смеяться, но ответ таков: нет никакого Фабиана Тайфера.