- Уж это я терпеть не стану! - Фабиан в спешке принялся собирать разбросанные по столу бумаги, где чёрным по белому были выведены его бессонные ночи. - Избавьте меня от нравоучений! Я более слушать Вас не намерен! Если же Вас столь беспокоит низость моей личности, что Вы не можете узреть ничего, кроме моих грехов, то я более не буду мозолить Вам глаза. А о СКОП-е всё же подумайте... Подумайте, когда будете искать, куда же утекают финансы из государственного бюджета, и внезапно обнаружите прореху - попытки смирить народ и устранить последствия его волнений. И Вы, господин Ксавьер, тоже поразмышляйте на досуге над моим проектом, когда будете читать списки военнослужащих, пострадавших при разгоне протестующих. Вы все, господа. Подумайте.
Он покинул залу, хлопнув дверью, слетел по ступеням, стараясь, как можно быстрее скрыться не только от ненавистных господ, но и от навязчивых мыслей.
Его тяготил факт того, что Ленор, ставшую главным действующим лицом повсеместных обсуждений, вовсе не выкрали из родового гнезда Тайферов, как приходилось говорить. Она сама открыла окно их общей спальни в ту злополучную ночь и сбежала. Благо, что Фабиан вовремя заметил её пропажу. Человека, "выкравшего" её, звали Регон Триаль. Для масс он был задержан и предстал перед судом, для самых близких и участливых он пересёк границу и растворился в неизвестности. Ленор оказалась менее везучей. Она поймала пулю и третий день лежала в окружении стен, бледная и мрачная одновременно. О Регоне она молчала: стоило кому-то в её присутствии упомянуть его имя, как она отворачивалась к стене, произнеся прежде сухое "оставьте меня". Это была единственная фраза, которую из неё не приходилось насильно вытягивать; остальное же Ленор говорила нехотя, с видом полного отторжения.
Его Величество посетил сестру единожды; пробыл подле неё не более минуты, а затем спешно вышел из комнаты, стирая с лица воду, которую, судя по всему, цесаревна плеснула в него.
- Рад, что она так быстро поправляется. - Заметил Август, натужно улыбаясь. - Прямо-таки чудо!.. А Вы, господин Тайфер, побольше бы времени проводили с ней, а то ведь совсем одичает. Бедняжка.
Однако Фабиана она не жаловала больше других.
- Я не хочу просыпаться и видеть Вас у своей постели. - Заявила она как-то поутру. - Сделайте одолжение: избавьте меня от этого невыносимого зрелища... Ну что Вы?! Что Вы смотрите на меня с осуждением?! Думаете, я не вижу, как я Вам противна?! А я, знаете ли, вижу и прекрасно понимаю. Так зачем Вы приходите и сидите как сторожевой пёс подле меня?! Думаете, я снова убегу? Куда уж мне теперь!
Она с тяжёлым вздохом опустилась на подушки и через минуту заговорила вновь:
- Как мне всё это опостылело. Не поверите: мне даже от Вашего молчания тошно. Что же Вы за человек-то такой, господин Тайфер?! Я Вас никак не пойму, хотя порой кажется, что я так близка к истине. Сначала ненавидели меня, не скупились на ядовитые фразы за моей спиной, затем внезапно загорелись желанием поговорить со мной. Были категорически против нашего брака, а после склонили меня к нему. Обещали пальцем меня не тронуть, дать мне полную свободу, но тут же были готовы опорочить меня. Толкали пламенные речи, спорили с пеной у рта, изобличали меня, а теперь молчите.
Она посмотрела ему в глаза так, как будто видела его насквозь. Стоя у дверей дворца, Фабиан вспоминал этот пронизывающий взгляд и мысленно содрогался.
XXXIII. Я знаю, каково это - быть вторым
Дым застилал небо так плотно, что даже лучи восходящего солнца потерялись в его витиеватых сгустках, а вскоре и вовсе поблекли. Дом четы Мандейнов коптил как огромная свеча посреди позолоченного кандило, рискуя подкоситься, щедро обдав огнём стоящие кругом особняки. Сам Его Милость, Мэриам Мандейн, с ужасом наблюдал за разыгравшимся кругом действом, застыл в стороне, растерянно озираясь. Испуг изменил его до неузнаваемости, так что Фабиан, на ходу выскочивший из экипажа, с трудом узнал в этом дрожащем, полунагом спросонья старике грозного и непреклонного советника. Ветер рвал его редкие седые волосы, мороз алыми пятнами окрасил мертвецки бледную с желтизной кожу, крохотные снежинки лежали на обессиленно опущенных плечах, больше походящие на многолетнюю пыль, свалявшуюся на полках старого вещевого шкафа. При виде Фабиана Мандейн отмер, стремительным шагом ринулся ему навстречу, не обращая внимания на плачущую Элли, которая всеми силами своих тонких, трясущихся от холода рук пыталась удержать его.