– Простите! – Воскликнула незнакомка, отстраняясь. – Я задела Вас?! Простите! Не могли бы Вы подать листок? На том конце стола лежит...
Мужчина молча протянул ей злополучный лист.
– Да-да... Спасибо... – Тараторила она. – Ещё раз простите!
Неторопливо сверяя адреса, Регон краем глаза следил за тем, как она быстро строчила что-то. Почерк её размашистый, с сильным наклоном, излишне замудрённый и в целом малопонятный. Недевичий. То и дело она задевала Триаля локтем, сама того не замечая, скрупулёзно отбрасывала с лица нависающий край тёмной густой вуали, отдувала со лба кольца русых волос. И Регон, к своему удивлению, узнал в девушке цесаревну Ленор. Огляделся, ища подтверждение тому, тут же наткнулся взглядом на гвардейцев, сопровождающих августейшую особу.
Напряжение камнем осело на дно желудка.
– Говорят, непогода продержится ближайший месяц, зима будет дождливая, да и снега нам в этом году не видать... – Заговорила внезапно, чуть скосив взгляд, всем своим видом демонстрируя, что ждёт какого-никакого, но ответа.
– Да-с, - Регон нервно мял уголок письма.
– Вы ведь были на ужине госпожи Ла'Круэль?
– Да...
– А я всё думала, почему Ваше лицо кажется мне столь знакомым. – Она склонила голову набок, без стеснения пристально вглядываясь в лицо собеседника. – Составите мне компанию? – Её непосредственность обезоруживала. – Я впервые за эти годы гуляю по столице, и мне совершенно не с кем поделиться впечатлениями. Здесь так мрачно, небо такое грузное, будто вот-вот обвалится на голову... На побережье иначе... Даже во время гроз небо лёгкое, словно сон, прозрачное, всё светится изнутри. Смотришь. И будто Всевышний глядит на тебя. А здесь... Я не люблю Даспир. Скучала по нему, но ненавидела всем сердцем... Как думаете, правда ли, что люди, которые умеют ненавидеть, – бессердечные?.. А ведь у меня есть сердце. И оно бьётся. Бьётся так, что я порой не могу вздохнуть полной грудью. Вам знакомо это чувство?
В её ясных глазах скользнуло лёгкое помутнение; она улыбнулась, мягко и тепло. Картинно. Как будто это вошло в привычку. Как будто она сотню раз репетировала и вот теперь смогла в точности отобразить эту вымеренную до малейших морщинок и линии зубов улыбку.
– Вам не стоит воспринимать всё буквально. – Заключил Регон, сгребая со стола письма. – Простите, но я вынужден отказать Вам. Не смогу сопроводить Вас.
Его колотило изнутри. Но то не от страха, пусть и отказал он самой цесаревне. Старое, смутно знакомое чувство всколыхнуло его, обдало холодом от головы до самых пят. Однако Регон никак не мог распознать его.
– И почему же? – Она изумилась. Искренне. Глубоко. Она, наверняка, даже имени его не знала... Или знала?
– Мне надо спешить. Дела не ждут!
Она потухла. Вуаль вновь опала на её лицо, отбрасывая тень глубокой трещиной. Воспользовавшись этой минутой замешательства, Регон ринулся вглубь толпы напрямик к стойкам, машинально, сам того не помня, заполнил оставшуюся документацию так ловко, как то делает не всякий бюрократ; стремительно вылетел из здания почты. Однако Ленор настигла его у самого выхода, упилась глазами в его душу, скомканно проговорила:
– Постойте! Задержитесь хоть на минуту! – Голос её высокий, надтреснутый от волнения. – Возьмите! – Дрожащей рукой протянула бумажный сверток. – Возьмите! Ну же!
Он замялся.
– Неужто Вам так трудно принять?! – Глаза её сверкнули ехидством, тотчас растворившимся за сетью вуали.
IV. Благое дело
«... Фридрих Маркэль, король Эльзерии, чья душа была одиннадцатой, ушёл на дно Граэльского моря вместе с целой флотилией сокрушенных вражеской эскадрой кораблей. Это было безусловное поражение, посмертно очернившее его имя. В последние минуты его жизни, когда тугая морская волна обрушилась в трюм, сознание секундно прояснилось, души предшественников отступили, позволяя Фридриху насладиться сухим остатком его короткого существования. Впрочем, лучше сгинуть так, чем оставшиеся дни нести на себе бремя поражения...»
________
Сердце Ноэля Тайфера остановилось. Словно старый часовой механизм, чья поломка была ожидаема и неизбежна, но всё равно внезапна для всех. И как всякая забывшаяся конструкция оно не подлежало починке: запчасти больше не печатают, да и рукастого мастера не сыскать. Такие сердца, старой закалки, необычайно прочные, налитые скорбью и утратами по давно отпетым отцам, в руках нынешних мастеров не ладятся. Пальцы их склизкие, к чужому горю не приученные. И какой толк в мастере, способном лишь бездумно штопать сердца себе подобных?!