– Он... у-умер... – Элиас стоял в коридоре, сверля взглядом спину Фабиана; тот замер на пороге номера, опершись о дверную раму, сжимая собственные предплечья дрожащими пальцами.
Смерть Ревиаль видел впервые, и ярчайшее чувство, что посеяла она в душе, – стыд. Дикий и необузданный. Хотелось кричать до звона в ушах, взывать к этой всемогущей, вездесущей силе, так слепо лишающей жизни:
"Забери! Забери и мою! На что она, если мне неподвластна?!" – немая мольба осталась упущенной.
Гибель тела – пустяк. Плоть и кровь даны нам свыше лишь для того, чтобы в очередной раз напомнить, как мы низки и жалки. Научись мы существовать бестелесно, наверняка, достигли бы иных высот. Нам не нужны были бы стены, чтоб таиться; мы стали бы ими! Мы охраняли бы этот мир! Нам не нужно было бы искусство, чтобы изливать чувства; мы стали бы чувством! Первородным! Могучим! Нам не нужно было бы искать любовь всей нашей жизни; мы бы творили её своими руками, подобно самой мелкой и низменной вещице! Да и нас самих бы не было... Потому что "быть" – не о свободе и не о силе, не о воле и не о счастье. Оно о теле, что словно привязь душит, тянет к земле.
Смерть души – вот, что существенно. И Элиас хотел ощутить эту потерю, раствориться бесследно, без остатка. Не быть больше.
– Я послала за врачом... – Горничная неустанно сновала по комнате, никак не могла отыскать себе место. Нервно теребила юбку серого платья, мусолила пальцы и локоны тяжёлых тёмных волос. Громко сопела.
– Какой, черт возьми, врач! – Фабиан более не скрывал раздражение; судорожно вздохнул, стараясь не отрывать взгляд от пола. – Он умер... Разве Вы ещё не поняли?! У-мер!
Она побелела пуще прежнего, стиснула собственные руки.
– М-может В-вы ошиблись... – Голос её дрожал, будто она вот-вот разрыдается. – Этого н-не может б-быть...
– И что же Вы мне предлагаете?! – Его трясло так, что он еле держался на ногах. – В сотый раз измерить ему пульс?! Вновь проверить дыхание?! Хватит глумиться! – Топнул ногой, надеясь прибавить себе хоть каплю уверенности. – Вот Вы у меня где со своей дуростью! По горло!.. Не верите мне?! Так подойдите и проверьте сами! – Он грубо схватил девушку за руку, потащил к кровати, где покоилось тело умершего, чуть скрываемое белыми простынями.
Горничная испуганно вскрикнула, пытаясь вырваться, и Фабиан брезгливо оттолкнул её от себя.
– Я ведь как лучше хотела! – Воскликнула она, боязливо пятясь. – Чуть только неладное заметила, сразу Вас позвала! Всё как лучше! А Вы... бранитесь... Что дурного я сделала?!
Фабиан выдохнул, утомленно прикрывая глаза.
– Вон! – Произнёс тихо, малоразличимо.
– Что? – Брови её изогнулись кривой тонкой линией.
– Избавьте меня от своего присутствия! И поживее.
Ей, кажется, было не привыкать к грубости приезжих, но выражение её кукольного лица столь исказилось, что Элиасу померещился иной человек.
– Ухожу... Ухожу... – Опомнилась. Опустила плечи, склонила голову и засеменила к двери. На выходе, правда, остановилась, взглянув на Элиаса кротко и грустно. – Вам бы в земскую полицию обратиться. Здесь что-то нечистое... – И скрылась в тени коридора.
Фабиан медленно опустился в кресло, заслонив лицо руками. С минуту сидел так, до красноты растирая глаза, шептал что-то невнятное себе под нос, будто бы в успокоение, после чего ясно и чётко проговорил:
– Вы всё ещё здесь? – Слова, кажется, были обращены к Элиасу, однако взглядом куда-то в сторону.
– Примите мои соболезнования, – тот степенно шагнул на порог номера.
– Вам действительно жаль? – Фабиан наконец поднял голову; его ледяные глаза оттаяли, душа вскипала в них солёной влагой, норовя вылиться наружу.
Жаль? Элиасу малопонятно это слово. Как это... жаль? Наверное, сродни сердечной боли, будто вмиг очутился в теле иного человека и вынужден делить его страдания. По крайней мере, из уст Регона это звучало так.
– Действительно, – утверждение сорвалось с губ неосознанно, но отнюдь не лживо. Жалости к умершему он не испытывал, однако в сердце что-то нещадно кололо за того, на чью долю выпало перетерпеть эту потерю. – Вам не стоит находиться здесь, пока ни приедут санитары.
Фабиан покачал головой.
– Почему же? Не смог разделить с отцом последние минуты жизнь, так хоть сейчас побуду.
– Когда душа умершего иссякает, то невольно соприкасается с душами живых. Пусть не все могут ощутить то, но это так. Она обжигается, цепляясь за жизнь, рассыпается сотнями воспоминаний о тысячах дней жизни своего владельца, и если Вы кровно близки ему, то часть из них непременно отойдёт Вам. Многие воспоминания зачастую нелицеприятны.