– Чушь какая! – Фабиан усмехнулся, но без злости и яда. – Не думал, что Вы столь суеверны.
– Вы ведь не веруете?
– В Бога? – Он вскинул бровь. – Теперь, после смерти отца, могу с честностью сказать – нет. Зато верю в справедливость. Это, пожалуй, даже большая глупость. А Вы?
– Верую ли? Разумеется.
– Вы простите меня, если прозвучит грубо, но вера, какой бы она ни была, всё равно глупость. – Фабиан виновато улыбнулся. – Я читал священные писания. Даже несколько раз, и, честно, для меня они ни капли не убедительны. Что же насчёт чудес... Их в моей жизни не случалось. К тому же, куда ни глянь, всюду порок и разврат. Люди по своей натуре существа бездушные, собою порочащие имя Бога. Странно представить, что кто-то создал такую редкостную мерзость. Бог – это романтика. Бог – это возвышенность. Бог – это искусство. Образ. Мы прячемся за ним, как за материнской юбкой, изливаем его несуществующему лику свои грехи и страхи – всё, чтобы облегчиться. Нам в тягость наша собственная жизнь, и мы всё пытаемся перевести ответственность за неё на кого-то иного. Желаем быть свободными, но бесконечно боимся осуждения, не признавая при этом страха перед общественным мнением. А Бог ведь и есть... Общество. Под маской. Такое же грешное. Такое же порочное. Но в наших глазах возвышенное.
– Вы и свою порочность признаете? – Элиас мерил комнату шагами.
– Признаю. Возможно, даже в большей степени, чем чью бы то ни было. – Он вновь опустил глаза, устало подпер подбородок рукой. – Я... возможно, прозвучит удивительно... художник. Правда, не из тех, чьи работы выставляют в музеях или гордо вешают на стену гостевой дома. Не из тех, чьи картины скупают на публичных аукционах или демонстрируют в качестве удачного приобретения друзьям и семье. Меня знают лишь в узких кругах, да и то под другим именем... В Кайрисполе искусство заключено в такие же строгие рамки, как и прочие сферы жизни. Всё подлежит жёсткой цензуре, пусть и негласно... Так вот, чем свободнее и откровеннее ты в искусстве, тем большим гонениям подвергаешься ты и твои чувства, тем больше порока видят в твоих глазах.
– Что именно Вы пишите? – Элиас всё никак не мог понять к чему эта загадочность.
Фабиан выдержал паузу, после чего неуверенно проговорил:
– Всё бы Вам знать, – устало прикрыл глаза. – Вы совсем юны, консервативны, набожны, и мне бы меньше всего хотелось выглядеть низко в Ваших глазах. Я и без того с Вами излишне откровенен.
Элиас промолчал, не находя стоящих слов. Впрочем, так было всегда.
А уже через пять минут на пороге номера возник Регон. Вся гостиная стояла на ушах и ему, видимо, успели сообщить о случившемся. Не проронив ни слова, он поманил Элиаса за собой. Стремительно собрал немногочисленные вещи, совсем позабыв о завтраке и отдыхе. Ей-Богу, как куклу, схватил юношу за руку, хоть и тот вполне мог идти сам, поволок его к центральному выходу, где их уже ожидал экипаж.
В дороге их настиг дождь. Но то не помешало Регону на одном из коротких простоев муторно долго курить, мрачно вглядываясь в редкие просветы на полотне тучного неба. Ветер нещадно рвал чёрные волосы, раздувал складки пальто, пробираясь, кажется, под самую кожу. Когда трубка в очередной раз затухла, рачитель внезапно произнёс:
– Не стоит Вам водиться с сыном покойного Тайфера.
Элиас, почти задремавший, высунулся из крохотного окошка дормеза, подставил руки под колкие струи дождя.
– И почему же?
Регон прищурился, нахмурил брови так, что извечные складки меж них углубились, проступили густыми, глубокими тенями.
– Гнилой он человек. Вот и всё.
– А Вы? Нет? – Юноша усмехнулся.
– Язвить изволите?!
– Изволю!
– Ваше право. – Отметил не без досады. – Только впредь будьте серьёзнее. Я ведь с Вами серьёзен... Фабиан Тайфер – человек странных взглядов и не менее странных принципов. В его биографии предостаточно белых пятен, и в светских кругах к нему особое внимание, как к человеку... Ммм... – Он тщетно пытался быть корректным. –... не совсем здравого рассудка. Знаю, его натура весьма притягательна, но не стоит видеть в нём добродетеля и уж тем более товарища. Не обольщайтесь. Он не Вашего круга, как может показаться. Его отец (мир его праху) – да; сам Фабиан же иного кроя. Не хотел говорить Вам это. Не хотел принижать его в Ваших глазах, но ещё больше мне не хотелось бы оставлять Вас в неведении.
– Вы не думаете, что это всего-навсего глупые предубеждения?! – Элиас откинулся на спинку сиденья, наблюдая за тем, как Регон медленно садится в дормез, неуклюже захлопывая за собой дверцу. – Неужто Вы знаете его лично?!