– Это не столь обязательно. Особенно, если человек толком не знает себя сам.
– Не совсем понимаю Вас...
– Фабиану двадцать. Он не знает, чего хочет от жизни, крайне потерян, с трудом понимает свои чувства, чего уж говорить об общественных нормах и морали. Вокруг него сплошь императорские советники, первые лица Кайрисполя, а он столь неуклюж и нелюдим, что так и не смог завязать ни одного полезного знакомства.
– Тяжело поверить. – Потому, наверное, и не стал.
Дормез тронулся с места. Столица степенно уплывала вдаль, обращаясь уже знакомыми сельскими пейзажами с покоцанными домишками, опустевшими полями и редкими сухими деревьями.
– Так вот, – Регон с тоской уставился в окно, – держитесь подальше от Фабиана. Не обманывайтесь на его счёт. Иначе, это может дорого обойтись Вам...
______________
Если бы некто свыше предоставил Фабиану выбор – изменить ли что-то в своей жизни или оставить всё, как и прежде, – он, определённо, согласился бы на первое, но не стал бы размениваться по мелочам: исправлять ошибки прошлого, стирать глупые ситуации и неверные поступки. Нет. Это недальновидно. Он изменил бы себя. В корне. Разворотил бы своё сознание настолько, что не осталось бы ничего от старой личности, ведь именно она оказалась одной большой неисправимой ошибкой. Он мечтал об этом всякий раз, когда совершал очередной низкий поступок, навеянный кем-то со стороны, вновь поддавался дурному влиянию, будучи не в силах отказаться от задуманного. А так бывало, пожалуй, излишне часто.
Пока санитары возились с телом, он тихо выскользнул из номера. Не хотел отвечать на пустые вопросы, не желал говорить о произошедшем. Медики на редкость пытливый народ. И язык хорошо подвешен, и ум цепкий. Сколько ни вертись, а они всё равно отыщут истину.
День на день обещались нагрянуть треклятые земские крысы.
Черт бы их!
Церемониться не станут и без глупых соболезнований сразу перейдут к делу. Черному, дрянному, постыдному. Грубо и чётко пройдутся от головы до самых пят, чтобы метко вспороть брюхо, залезть под рёбра по самый локоть. Оцарапают сердце в поиске голых фактов. Абсолютно нагих. Без малейшей тряпицы лжи.
А сердце Фабиана – одна сплошная ложь. Куча рваного тряпья, каким не похвастается ни один столичный щеголь.
Фабиан сбежал вниз по центральной лестнице. Гостиная наводнилась людом, расцвела былою живостью и светом, насытилась десятками жизней, прибитых сюда ветром лицемерия. "Ла-Пэйдж" питается такими: мелкими чиновниками, втайне привозящими сюда юных актрис и пышнотелых калиграфисток; нерадивыми академками, вот уже в десятый раз продающими свою невинность очередному престарелому торговцу; приезжими иностранцами, неумело скрывающимися от властей. И прочими, прочими, прочими... Теперь "Ла-Пэйдж" поглотил и Фабиана, невольно став свидетелем его грехов, его проступков. Казалось, десятки взглядов упились в его фигуру. И каждый видел его насквозь. Каждый распознал его прореху.
Дождь обрушился на голову, стоило вырваться из душного помещения. Фабиан застыл, выдыхая тяжесть густым тугим паром, в секунду захлебнулся слезами. Небо рыдало вместе с ним, тщетно пытаясь смыть с его рук незримую кровь, рвалось сквозь косые крыши домов редкими просветами, ветром выло над пустующими улицами Даспира, оповещая всех и вся о случившемся. Небо ратовало о его невиновности.
Или Фабиану хотелось это слышать?
Сбивчивым шагом направился в сторону парка, как вдруг позади раздался чей-то голос:
– Постой! Погоди же!..
Фабиан ускорил шаг, чувствуя, как что-то бешено заколотилось внутри.
– Эй!
Мысленно обнадеживал себя, что ни ему это вовсе кричат.
– Да постойте же ты! – Звук шагов всё ближе и ближе, голос окреп, прорезался сквозь шум дождя с новой, нарастающей силой. – Фабиан!
Кто-то с силой дёрнул за плечо, да так, что ноги чуть ли не подкосились. И перед глазами возник Он. От неожиданности Фабиан остолбенел, попятился, чувствуя, что земля вновь уходит из-под ног, невольно оперся о каменное ограждение.
Его силуэт окутывали складки длинного чёрного плаща, что так и вился на ветру, то захлестывая, то вновь обнажая фигуру; капюшон отбрасывал на лицо широкие полосы теней, но то не помешало Фабиану различить знакомые черты.
– Боже... Что с тобой? – Он заговорил, и голос Его, как рупор, глубок и силен, лился отовсюду. – Тебя всего трясёт... – Он протянул было руку, но Фабиан отшатнулся от неё как от огня.
Вот истинный виновник его бед! Вот, кто довёл его! Вот тот, кто очернил его имя! Его же глаза чисты, и имя непорочно, на Его руках, которые Он так призывно тянул навстречу, ни капли чужой крови, на Его памяти ни одной нечаянно сломанной жизни. Вот Он! Коварный искуситель, на чей лепет Фабиан так легко повёлся, чьему голосу так слепо вторил, чьи слова так немо возносил. Вот Он! Глядел кротко и ласково, хоть светился пламенем изнутри. Вот Он – дьявол во плоти!