– Мои поздравления! – Звучало без фальши, с торжеством, оттого и мерзко. – Или как там говорят... Примите мои соболезнования, господин Тайфер! Вы, наконец, избавили и себя, и нас от этих "феодальных пережитков"!.. Но мы ведь не формалисты, так?!
Аж зубы заскрипели.
– Неужели ты не понимаешь... – Фабиан до боли стиснул челюсти, стараясь заглушить в себе ярость. – Я ведь у-убил его! – Жуткое слово сорвалось с губ, обожгло изнутри. – По твоей указке! Ты заставил меня сделать это! Ты!
– Ну-у-у... – Он холодно пожал плечами. – Я бы не сказал так...
– Сам бы я... Да ни за что на свете!
– Глупость какая! Ты сам этого хотел. – Сверкнул глазами. – Просто сейчас у тебя шок, и ты склонен всё отрицать. Не умоляй своих "достоинств". Ты сделал это собственноручно, моей заслуги в том нет. Я, конечно, не против быть причастным к такому замечательному делу, но здесь все лавры безусловно твои.
И Фабиан онемел, как столбенеют перед чем-то воистину жутким и невозможным, не в силах сказать ни слова.
– Эх, Фабиан, ты даже не представляешь, какое благое дело сотворил! Я-то думал, ты не из жертвенных и не из сильных. Ан нет! Ошибался! И чрезвычайно рад своей ошибке! – Ободрительно похлопал по плечу. – Что же ты так бледен?! Мы на пороге нового мира! Вот-вот начнётся новая жизнь. И всё благодаря тебе!
– Я... у-убил его, – осознание тяжким грузом упало на дно желудка, гулом отдалось в ушах. – У-убил своего отца... Нет... Быть не может...
– Ну что же ты! Во-первых, ты убил главу Имперского Совета. А во-вторых, какой он тебе отец, после того, что сделал.
– Он желал мне лучшего...
– Ну-у-у... В этом ты убедил себя сам.
– Не убедил, а знаю!
– Убедил! Ещё как убедил! Посуди сам, разве любящий отец поступил бы так?! – Его голос приобрел иной окрас. – Не сомневайся! Ты сделал правильный выбор. И ещё ни раз убедишься в этом.
Фабиан не стал более слушать. Сорвался с места, ведомый внезапным порывом, слыша яростные оклики за спиной, бежал, куда глаза глядят. Странное овладело им чувство, будто с каждым новым шагом он становился всё младше и младше, стремительно забывал муки последних лет, словно и не было их вовсе. Не было и самого Фабиана. Он растворился в воздухе Даспира, как теряются заблудшие души измученных горем горожан. Толпами возносятся они к поднебесью. Тугим тягучим смогом...
V. Демонический образ
«... Тело Матиса Тьерсона, короля Пустоши, чья душа была третьей, придали огню. Его, посланника богов, принесли в жертву во время Великого голода, унесшего ни одну сотню жизней, в надежде, что всевышние смилуются, на крыльях небесной конницы принесут долгожданные дожди, и бесплодные земли впервые за долгие месяцы расцветут.
Огонь - чуждая всему живому стихия - поглотил тело без остатка; прах его обратился песком, ветром разнесся над Пустошью. А следующим утром огненный дождь обрушился на землю...»
_____
Дом! Милый дом! Элиас всё думал, что при его виде почувствует радость, но мерило счастья внутри отягощено внесло коррективы, отвесив своё неумолимое "нет". Когда меж окон дормеза сквозь темноту наступающего вечера замелькал пресытившийся глазу белокаменный силуэт, в сердце что-то ёкнуло, защемило, взвизгнуло подобно неповоротливой скотине под рукой мясника. И затихло. Дом - символ неизменности быта и самой жизни - вмиг потерял всякую прелесть, холодной безликой глыбой застыл перед глазами. Окутанный синеватой дымкой, он сурово взирал кругом, оттого на душе становилось зябко; хотелось спрятаться от этого всепоглощающего взгляда, скрыться из поля зрения этой грозной фигуры, хранящей в себе память о долгих семнадцати летах, проведённых в его промозглых стенах. Вся жизнь Элиаса. Всё его прошлое и настоящее застыло в едином облике - ледяном, каменном, казалось бы, несравнимым с чувственным миром человека. Всё, что Элиас так любил и лелеял, так боялся изувечить, теперь вызывало отторжение.
Что-то поменялось. Определённо. Неужели эта поездка изменила его?! Пара дней в столице тянулись дольше прожитых лет, мало того, были ярче и насыщеннее. Приятия, однако, не вызывали. Нутро отторгало их, встречало враждебно и яростно, но противостоять не смело.