Элиас выскользнул из дормеза, стоило тому остановиться, замер в испуге, не смея ступить и шагу.
- Что-то стряслось? - Регон внезапно возник из-за спины; всю дорогу он пытался заснуть, тогда же выглядел помятым: волосы взъерошены, густые брови взлохмачены, круги под глазами стали ярче и чётче. - Вам дурно?
Элиас покачал головой. Мысли путались, разум будто в помутнении, слабость степенно окутывала, медленно, но верно погружая в растерянное, сонливое состояние.
На пороге дома их ждала взволнованная горничная, в спешке принявшая из рук Регона багаж.
- Что у Вас творится? - Просипел Триаль сквозь зубы. - Где Хармс?! Почему здесь Вы, а не дворецкий?! Ему напомнить об его обязанностях?!
- Господин Триаль! Что Вы! - Она неуклюже распахнула дверь, кутаясь в серую шаль. Только тогда Элиас заметил, что под нею у женщины одна лишь сорочка.
- Потрудитесь объяснить!
- Хармс болен. У него жар. А мне... Мне ведь совсем не трудно встретить вас! - Она суетилась, принимая из рук Регона пальто, обратилась было к юноше, но застыла в изумлении. - Господин Ревиаль! Вы в своей манере, Всевышний меня прокляни! Ну куда... Куда в таком виде! Вы, должно быть, совсем продрогли! Надо нагреть воды... - Она хотела кинуться к ванной, но рачитель остановил её.
- Не утруждайте себя, Мира. Будьте добры, подайте нам кофе в багровую залу. И ложитесь спать.
Горничная помрачнела, тихо переспросила:
- В багровую залу? - Замешкалась. - Уже довольно поздно... Вы уверены?
- Если бы я не был уверен, то не стал просить бы Вас. - На редкость спокойно заметил он. - Прошу Вас, поторопитесь. Час и вправду поздний.
Слуг меняли с периодичностью раз в три месяца. Поначалу юноша утруждал себя запоминанием имён "новоприбывших", но после потерял в этом всякую нужду. Об Элиасе они не знали ровным счётом ничего, оттого и дичились его, держались холодно и отстранённо. К Регону же относились с особым уважением, видимо, наслышанные о том, сколько лет он отдал службе при этом доме. Однако Миру Элиас запомнил сразу, стоило ей появиться на пороге его тихой обители. Запыхавшуюся, с двумя баулами, полными кухонной утвари, с круглыми, широко распахнутыми от удивления глазами; её, кажется, выписали откуда-то из глубинки, где провела она и детство, и юность свою. Служила при десятке домов: то прачкой, то нянькой, то кухаркой; по молодости даже в личные секретари угодила, где вместо хозяйских расходов считала обещания, данные тамошним господином, питавшим к ней нездоровую страсть. Сбежала от него под венец. По любви или нет - того не знала сама. Ведала лишь то, что остепениться так и не вышло. Оказалась она бездетной, а муж и вовсе скоро захворал и слег в могилу. Зима в том году выдалась тяжёлая. Голодная. И Мира всё думала, что сама не переживёт её, но судьба смиловалась...
К Элиасу горничная относилась тепло и ласково как никто другой, и поначалу его, привыкшего к холоду и отстранённости, раздражала её излишняя забота. Но не прошло и недели, как он привык к её извечным волнениям и причитаниям, к пустым хлопотам и зря проливаемым слезам.
Каждое утро она вместе с двумя молоденькими служанками одевала его, щебеча о чём-то своём, и в первый из таких сборов неловко заметила:
- Вы так бледны. Даже удивительно. И волосы у Вас белее январского снега. Чудо, да и только, - на что Элиас лишь пожал плечами.
Себя со стороны не видел ни разу. В зеркалах всегда отражалась одна из пятнадцати душ (кроме его собственной), и он уже смирился с мыслью, что так и умрёт в счастливом неведении, не зная красив ли, уродлив ли.
Впрочем, так даже лучше.
Во время общего завтрака Мира суетилась в его спальне: заправляла простыни, взбивала подушки, намывала и без того сверкающие полы. И именно она предложила наполнить некогда унылую комнату цветами, принесенными из сада. Регон отнёсся к мысли с присущим ему скептицизмом, но запрещать не стал. Элиас взялся за дело без какого-либо энтузиазма, пока на ум ни пришла идея вручную расписать парочку глиняных горшков. За ними последовали столбики кровати, некогда белая стена с единственным в спальне окном и собственные руки. В тот злополучный день Регон обнаружил подопечного перепачканным краской, раскинувшимся на полу в безбожно замаранной сорочке и таких же льняных брюках. И надо бы отметить, что краска с кожи отходила туго. Регон бранился, не стыдясь самых дрянных выражений. Элиас смеялся от всей души и последующие дни ходил в зелено-голубых пятнах, чем вызывал ещё большее смятение слуг.