Наверняка, они полагали, что он окончательно выжил из ума.
А через пару недель он слег с жаром и кашлем. Помнится, Регон недовольно процедил тогда, что если Элиас умрёт так, то и самому ему останется недолго, ибо вздернет его на виселице император, и после пятнадцати лет преданной службы это будет действительно горькая и нелепая смерть.
- Как Вам не стыдно! - Мира была единственной, кто за эти годы повысил на Триаля голос. - Только о себе и думаете!
Тогда обошлось. Выходили. Долго и мучительно отпаивали травяными настойками, вкус которых, кажется, навечно отпечатался во рту; ставили банки, парили до умопомрачения, чуть ли душу из тела не вынули, однако же поставили на ноги. И всё стараниями Миры. Её потом и кровью.
Тогда, по возвращении домой, она вновь была взволнованна; прекословить не стала, поспешно засеменила в сторону кухни.
Багровая зала предназначалась для сеансов. Ключ от неё имел только Регон, слуг дальше её порога не пускали, и всё, что происходило в её стенах, оставалось также сокрытым.
Сеансы были сколько Элиас себя помнил. Час, день, неделя, месяц, время года — не важно. Сеансы есть и будут вне зависимости от обстоятельств и самочувствия. И с каждым годом они становились всё длиннее и длиннее, большей тяжестью отзывались в плоти. Года, эдак, два назад Элиас пытался противиться: дни напролёт прятался в саду; запирался в комнате на внутренний замок, который Регон после первого же такого поступка в ярости срезал; бил посуду, совершал бессмысленные попытки побега. После одной из них (наиболее удачной) заплутал в лесу, продрог и ко всему этому нарвался на охотничьих собак и, если бы не вовремя подоспевший Регон, лежал бы юный господин Ревиаль с перегрызенным горлом. После этого терпение Триаля исчерпалось, и он избавил юношу от сеансов. Правда, на пятый день вольной жизни, когда Элиас перестал слышать даже собственные мысли, а тело отказалось подчиняться его разуму, сеансы стали вынужденной мерой. Наверное, начиная с этого момента, в душе поселилось смирение. Теперь он шёл на жертву без ссор, скандалов и сопротивления, понимая, чем обязан этим часам мучения.
Здравый рассудок всего дороже.
Регон долго возился с замочной скважиной, с трудом открыл дверь залы. Тотчас за спиной возникла Мира с подносом в руках, и рачитель, предвидя расспросы, бросил поспешное:
- Ступайте! - Принял кофе из её рук.
В багровой зале стояла темень. Шторы здесь тяжёлые, крупными темно-алыми складками лежали на укрытом чёрным ковром полу; воздух застоявшийся, полный чудных благовоний, так что грудь распирало; мебель массивная, выдержанная в тёмных оттенках под стать интерьеру.
- Чем быстрее сядем, тем раньше будем, - заключил Регон, сновавший по комнате.
Он свалил на стол груду стеклянных трубок, ловко собрал их в единый аппарат, названный Элиасом "курительной лампой". Круглый, с множеством тонких стеклянных ответвлений, переплетающихся между собой, он более всего походил на осьминога. Регон бережно положил в каждый из десяти отсеков горсть той или иной травы, привезенной специально из столицы, аккуратно, дрожащими руками поднёс огонь свечи к фитильку у самого основания лампы.
- Глоток кофе напоследок? - Глянул исподлобья.
- Пожалуй, - юноша отстранённо пожал плечами.
В животе гулял ветер, и чашка выпитого кофе погоды не сделала.
Лампа нагрелась, масло в ней вскипело, и из трубок повалил густой иссиня-черный дым, мощным столбом ударивший в потолок. Элиас вдохнул его полной грудью, чувствуя, как сознание степенно растворяется, ослабляя свою хватку, выпускает в этот мир нечто иное...
_____________
Это было правильное решение.
Руки тряслись как никогда. Кисть норовила выскользнуть, с треском упасть на пол, закатиться в самый дальний угол комнаты, и тогда пиши пропало. Фабиан прямо-таки видел это; до боли сжимал пальцы так, что они коченели, больше прежнего дрожали.
Он прятался в мастерской, как забивается под прогнивший пол самый мелкий и жалкий таракан, чуть только заметивший опасность. Здесь было грязно. Откровенно грязно. Пыль клочьями летела под руки, стоило ветру ворваться в комнату, потому приходилось держать окна закрытыми. Но старые рамы не сносили кайриспольских холодов, хоть до зимы было ещё далеко. Стоило ударить первым морозам, и в мастерской станет совсем невыносимо. Сквозняк, товарищ хитрый и сварливый, надолго поселился там, тревожа всякого, кого волей-неволей заносило на порог. Во время дождей стены покрывались разводами, вода лилась прямо на голову, и деться от неё было некуда, сколько ни моли, ни кричи. Крыша старая, трухлявая, невесть на чём держалась, и Фабиан порой просыпался в холодном поту, видя во снах, как срывает её ветер, треплет так, что дым столбом, разносит по миру по частицам, а с ними и добрый десяток начатых работ. Родилась паранойя. Под её деспотичным руководством Тайфер медленно, но верно принялся перевозить картины вместе с материалами в отцовский дом. Там всё это немногочисленное, с первого взгляда, добро складировалось по углам и комодам, изредка попадаясь под грубую отцовскую руку. Теперь же таиться было не от кого. Разве что от совести, которая не позволяла перевести остаток вещей в дом и творить среди уюта и тепла. Посмертно очернять скупую на признание обитель не хотелось. А потому Фабиан снова прятался. Кажется, сам начинал скрываться от своих чертей.