– Ноэль Тайфер жаловался на дурное самочувствие?
– Он не из тех, кто станет говорить о боли или помутнении.
– И всё же? Ни разу? – Во взгляде Хораса читалось недоверие.
– Головные боли. Не больше.
– А наутро? Вы не заметили ничего странного?
– Он спал. Вот и всё. Я проснулся и решил не будить его, – Фабиан старался держать маску спокойствия.
– Просто спал? Вы не говорили? Он ни о чем не просил Вас?
– Нет, – старательно покачал головой, чувствуя, как в напряжении сводит шею.
– А дальше?
– Я спустился на первый этаж отеля, чтобы позавтракать.
– Кто-то видел Вас? Может подтвердить?
– Официант был там всё это время. К тому же я сидел за столиком с одним молодым человеком — Элиасом Ревиалем. Он был на том же вечере, что и мы с отцом.
В тот момент Фабиан с удивлением для себя отметил, что никак не может вспомнить черт Элиаса. Картинка, стоящая перед глазами, плыла цветными пятнами, рисуя каждый раз новый портрет, ничуть не соответствующий предыдущему.
– После?
– Где-то через час к нам спустилась горничная. Сказала, мол, ей надо комнату убирать, а она всё никак её может добудиться моего отца. Мы поднялись в номер... – Тайфер замялся; сердце гулом отдавалось в груди. – И обнаружили его мёртвым.
– Господин Ревиаль был с Вами всё это время?
– Да.
– Вы были ранее с ним знакомы?
– Нет. Да и не могли бы. По его словам, он все эти годы провел за границей. В Даспире, судя по всему, был впервые.
– И по-Вашему он не может быть причастным к смерти господина Ноэля?
– Нет! Что Вы! – Фабиан не сдержал нервной усмешки. – Элиас робок, зажат и чрезвычайно сдержан. Он априори не способен на убийство!
Хорас пожал плечами, захлопнул книгу, торопливо поднялся из кресла, расправляя штанины чудных клетчатых брюк.
– Что же... – протянул он, смотря куда-то в сторону, – на сегодня, пожалуй, всё, господин Тайфер. Будьте спокойны! Если в смерти Вашего отца замешан кто-то, кроме самого Бога, то мы непременно достанем его из-под земли! – Слова звучали угрозой, отнюдь не утешением. – Дайте лишь побольше времени!
– А вот времени у нас совсем нет. – Фабиан вспорхнул следом, лёгким движением вложил купюру в ладонь Чарлота. – Меньше всего хотелось бы тревожить покойного по пустякам.
– Я бы не сказал, что по пустякам... – полицейский почему-то зарделся.
– Не стоит чернить имя господина Тайфера понапрасну. Вы сделали всё, что было необходимо, и мы благодарны за Ваш благородный труд. – Новая купюра скользнула Хорасу в руки.
Сам отец говорил, что порой проблемы решаются не иначе как деньгами, а истинный мужчина — тот, кто не поскупится и расстегнет кошелёк.
Теперь это наставление звучало иронично.
– Вам есть что скрывать, господин Тайфер? – Чарлот замялся, и Фабиан сумел различить в его взгляде лёгкое замешательство. – Что же... Ваше право, – засеменил прочь из кабинета.
Похороны состоялись уже через два дня. Желающих почтить память главы Имперского Совета, Ноэля Тайфера, оказалось около четырёх сотен, однако по желанию Фабиана допустили лишь самых близких: слезливую тётушку в сопровождении парочки чопорных дочек и шестерых членов Совета вместе с их семьями.
Первый снег липкими хлопьями, тающими ещё в воздухе, покрыл землю полупрозрачной влагой, следами оседал на одежде, лип к горячей коже, слезами стекая по щекам. Ветер срывал последние листья, шлейфом проносил за собой смесь резких ароматов: дождя, сырой почвы и свежескошенной травы. Серое небо нависло над кладбищем натянутой струной, готовое вот-вот треснуть и разорваться, но вместо этого выплескивало наружу новые и новые водяные снежинки, постепенно облегчая свою ношу. Гроб погрузился в землю, сопровождаемый глухим скрежетом и лязгом, который тотчас перекрыл оркестр, во второй раз заладивший тоскливую мелодию, чуть более трогательную, чем была прежде, от чего у женщин на глаза навернулись невольные слезы. Строгие лица в белой пудре синхронно обмахнули румяные щеки шитыми платочками, уткнулись в плечи мужей и отцов, что продолжали держать маску хладнокровия, скорбили с завидной умеренностью. Одна лишь тётка залилась градом слёз, бросилась к могиле в неистовом крике, повалилась к ногам присутствующих, вызывая всеобщее осуждение и отвращение.
– Ну же! Ну же! Поднимитесь, милочка! – Тараторила жена господина Мандейна. Совсем ещё молоденькая, в лёгком ситцевом платье с рюшами, она была значительно младше дочери мужа от первого брака, выглядела ещё девочкой и держалась соответствующе. – Ну же! Подымайтесь! – Она уж было хотела поднять старуху собственноручно, но господин Мандейн грубо дернул супругу за руку, отвёл её в сторону. Не выдержав причитаний, сам оказал тетушке "помощь": резко поставил её на ноги так, что она охнула от боли, распрямляя согнутую под тяжестью прожитых лет спину; после чего хорошенько отряхнул руки и отстранился.