Это было последнее, что она произнесла, прежде чем выскользнуть из залы. У дверей ненадолго замялась, столкнувшись с вошедшим господином, который услужливо придержал ей дверь. Фабиан с трудом оторвал взгляд от стола, чувствуя, как сказанное девушкой камнем оседает на дно желудка, с удивлением и испугом увидел Его. Присутствующие тоже повернулись в сторону вошедшего, поприветствовали холодным молчанием.
Хилер Дэнзель был бесспорно красив. Его темно-каштановые волосы блестели раскаленным маслом, отдаваясь серебром и кедровой горечью; твёрдые черты его вымеренного лица были проникнуты спокойствием и умиротворением, а цепкие карие глаза, кажется, видели мир насквозь. В каждом его движении сквозила уверенность и размеренность, какую не отыщешь ни в одном высокопоставленном лице. Костюм отличался скромностью, но сидел безупречно, без единой складочки и намёка на заношенность.
Фабиан поспешно вскочил на ноги, понимая, что не в силах сдвинуться с места.
– Что ты здесь забыл?!
Хилер пропустил слова мимо ушей.
– Я не звал тебя! Тебя нет в списке приглашённых! Кто вообще тебя пустил?! – Гнев вскипал, плавился золотом, обжигая изнутри.
– Я подумал, что нам бы следовало помириться, благо в твоём доме меня знают... И знают как друга, – неторопливо произнес он, увлекая со стола бокал вина.
– Поверь моему слову, в следующий раз тебя прогонят палками и отборной бранью! И на метр приблизиться не сумеешь!
– Я не пёс, чтобы меня гнали. И не глупец, чтобы верить твоим словам.
– Хочешь испытать моё слово?! – Фабиан грубо вырвал бокал из его рук, поставил обратно.
– Я не хочу ничего испытывать. Мало того, хочу показать, что мы не враги, не были и не будем ими, как бы ты ни думал сейчас. – Хилер отступил назад, плавной походкой направился вокруг стола. – Ты всё ищешь виновных. Зачем? Ответ на этот вопрос очевиден, но ты отчаянно не хочешь его знать. Хочешь, я признаю свою вину? Разве тебе станет от этого легче?! Кто ты тогда? Соучастник. Ты всё равно виновен. Ты всё равно... – Его голос упал до шёпота, и Фабиан прочитал по его губам: "Убил своего отца". – Так не проще ли принять эту истину и двинуться дальше? – Остановился, ловко схватив бокал, пригубил вино.
Тайфер с минуту смотрел на него, пытаясь отыскать подходящие слова, на выдохе произнёс:
– Убирайся прочь, – удивительное спокойствие окутало тело, но лишь временно.
– Так значит...
– А знаешь, чего я хочу? – Голос невольно дрогнул. – Я хочу, чтобы ты наконец услышал меня! Хочу достучаться до тебя! Я не желаю тебя видеть! Даже воздухом одним с тобой дышать не хочу. Не хочу! Слышишь?!
– Разумеется. Слышу.
– Но слушать, я уверен, не желаешь.
– Почему же? – Его черты скривились, на лицо пала тень. – Только позволь напомнить тебе: знай своё место. Твоё положение весьма шатко, и пока ты попрекаешь меня, я милостиво храню твою "тайну". Можно сказать, что даже покрываю тебя. Это не шантаж – напоминание. Я прощу тебе грубости сегодня, завтра... Но моё терпение не вечно. Думай об этом всякий раз, когда позволяешь себе оскорбления в мой адрес. Быть может, они излишни? Нет? Думай, Фабиан. И даже, когда определишься с тем, враг ты мне или нет, то подумай вновь. Как в покере. Взвесь каждый шаг, каждую ставку. Возможно, твоя гордость многого не стоит, но дорого может обойтись. – Внезапно он поднял бокал, демонстративно прочистил горло, привлекая всеобщее внимание. – Хочу сказать тост!
Гости с недоумением уставились на него, Фабиан и вовсе обомлел от неожиданности.
– По всем нам плачет могила, господа. За кем-то смерть придёт раньше, за кем-то позже, но так или иначе мы все окажемся в её власти. И я хочу от всего сердца пожелать вам, господа (пусть то и не принято), чтобы день вашей смерти вы справили в гордом одиночестве. Чтобы никто не пил за вашу гибель и не танцевал на ваших костях, чтобы не было ни одного гостя и ни одного поднятого бокала. Чтобы вас действительно чтили. И помнили. – В завершении своей короткой речи он подошёл к Фабиану, со звоном стукнул свой бокал о его, чем вогнал в оцепенении собравшихся.