- Элеонора, - представилась она, кокетливо приподнимая вуаль так, что он смог наконец разглядеть её лицо, - можно просто - Ленор.
- Элиас Ревиаль. - Он крепко сжал её холодную ладонь.
- Это ведь Ваша усадьба лежит к северу от Эйсбурга? - Она внезапно просветлела. - Мне приходилось пару раз проезжать мимо. Столь прелестный сад, какой простирается подле Вашего дома, во всём Кайрисполе не сыщешь, а я ведь видела его лишь в отдалении. Жаль, Вы извечно не принимали гостей...
- Я был в отъезде. - С готовностью соврал Элиас.
- Учились, должно быть?
- Разумеется.
- И где же? - Она в любопытстве склонила голову набок.
- Вестмундская академия на юге Лиронии, - произнес, еле скрывая горькую усмешку.
Лирония! Элиас дальше усадьбы не выезжал, а тут - Лирония! Страна богемы, вольных театральных постановок и свободной печати! Мечта!
- Позвольте поинтересоваться, - он спешно перевел разговор в иное русло, - кого Вы дожидались здесь?
- Дожидалась?! - Звучало обиженно. - Я скрывалась, господин Ревиаль. Скрывалась от человека редкостной наглости и настырности, но притом равновеликой им знатности, а потому имя его лучше оставить в секрете.
- Однако же Вы с такой готовностью заговорили, как будто знали наверняка, что он последует за Вами. И знали, что место, выбранное Вами, худо, и на укрытие оно вовсе не похоже.
- Вы выставляете меня развратною женщиной. И то должно было задеть меня, но, к Вашему разочарованию, меня смешит Ваша грубость. - Она пожала плечами. - Нет, правда, я смеюсь. Просто внутренне. Вы приглядитесь только, авось, узрите во мне ещё чего дурного.
- А Вы циничны.
- А Вам наблюдательности не занимать. Ступайте, ну же! Бегите от меня! Там в зале, знаете ли, столько занятных личностей. Поторопитесь, изобличите кого-нибудь ещё, безгрешная Вы моя душа, а то ведь не успеете. Меня Ваше пустословье ранит. Честно. Просто приглядитесь, в моих глазах столько боли! - Она театрально запрокинула голову, поднеся руку ко лбу, рассмеялась, не в силах сдержать себя.
- Знаете, - протянул в ответ Элиас, - я ничуть Вами не уязвлен. Вы в дурном расположении духа: Вам многое простительно. К тому же на обиженных воду возят.
- Ваша святость меня погубит. Похоронит, я бы сказала. Погубить - уже погубили, а вот хоронить пока некому. - Ленор опустилась на ступени, не боясь замарать платье. Один из цветков выпал из её прически, и Элиас склонился, бережно поднимая его. - Оставьте! - Она отмахнулась. - Бросьте его и не мельтешите! Сядьте лучше. Да, присядьте.
Он молча опустился на ступеньку подле неё.
- Хорошо Вам, господин Ревиаль, - заговорила она, выдержав значительную паузу, - без лукавства, оно так и есть на самом деле. Вам свезло побывать в Лиронии. Это всё равно что свободы глотнуть - единожды, однако многого стоит. А здесь... Дыши - не дыши - задохнешься. Одно хорошо, если сам, а то ведь и задушить могут. Кайрисполь - страна дурных нравов; здесь, что ни человек, один другого хуже. Бегите отсюда, господи Ревиаль, бегите, пока не поздно...
II. Стеклянные глаза
«... Хенрик Ла'Эльский, чья душа была двенадцатой, подчинил свою жизнь страстям, коих у него насчитывалось всего-навсего две: музыка и охота. В первой он стремился постичь непостижимое, добиться совершенства, порог которого давно превзошёл все возможные высоты. Во второй он наслаждался безумием, иллюзией хаоса и разрушения, отпускал здравый рассудок, упиваясь желанием погрязнуть в пороке. Небо и земля, пыль и воздух, лай остервенелых псов и восторженные крики людей — всё смешивалось, секундно затмевало голоса в голове, душило собственное «Я», опрокидывая его на лопатки, высвобождало нечто большее.
А потом мир занимал прежнюю нишу, переворачивался с головы обратно на ноги, хорошо при этом встряхивая, напоминая, что есть добродетель, что есть равновесие. Но даже оно потеряло всякое значение, когда совет Кельской Империи посчитал, что настало время открыть сознание. В свои двадцать семь Хенрик рыдал как младенец, молил о снисхождении и прощении, давясь слезами и бессилием.
Тогда он познал истинное безумие...»
______
Гостиница "Ла-Пэйдж" располагалась в самой сердцевине Даспира, меж по-осеннему тоскливым парком, где прозябала столичная молодёжь, и зданием местного управления, куда оной предстояло перебраться в ближайшие годы, дабы продолжить незавидное дело своих престарелых отцов. Меж двух огней, буйной молодостью и смиренной старостью, цвело и пахло гнездо разврата, так внезапно рожденное этими стихиями.