– Думаю, на этом всё, – Регон огляделся, будто бы ища глазами нечто забытое. – Надеюсь, Вы всё запомнили. Спрашивайте, если что-то непонятно.
Август молча пожал плечами. Напрашивался лишь один вопрос, однако задавать его... Стоило ли?
– Я вижу: Вам есть что спросить.
– Нет... Отнюдь...
Они вернулись в комнату, после чего, пожелав хорошего сна, камердинер торопливо удалился, оставив гостей наедине с пустотой.
«Странное место, Ей-Богу!», – пожалуй, самое первое, что удалось прочитать во взгляде Льюиса, который с настороженностью вслушивался в стук удаляющихся шагов. И эта мысль была одна на двоих.
Стоило поскорее отойти ко сну. Время позднее, а завтра требовалось встать рано. Мало того, хотелось. Ведь чем раньше, тем быстрее удастся покинуть эту усадьбу. Тем скорее останется она за спиной.
Но Льюис, как назло, мучительно долго копошился, со странной медлительностью расшнуровывал походные ботинки из жёсткой, прямо-таки задеревеневшей кожи. Когда же юноша наконец стянул их, перед глазами предстали две сбитые в мясо стопы, перемотанные грязными, напившимися крови бинтами, затянутыми настолько туго, что кожа по краям посинела.
И как он вообще ходит?
Порой походка выдавала его. Слишком уж вымеренная и аккуратная, не свойственная ему ни внешне, ни внутренне...
– Всё дело в обуви, – с неохотой отозвался Льюис, ощутив с каким недоумением взирает на него Август. – Ноги стираются. И с этим ничего не поделаешь. Конечно, успей я подлечиться, было бы лучше, но из Эйсборна сразу направили в Рюзбериг, а потом и к Вам в качестве сопровождения. Никакого продыха. Будьте уверены, у каждого второго гвардейца ситуация обстоит в разы хуже... Зато мы не знаем переломов и вывихов, а боль... Это благая боль. Она закаляет. Учит преодолевать нечто большее. Забывать о страхе и телесности. А в бою это необходимость. Боль должна быть, не иначе. Без боли нет жизни, нет человека, нет чувства, нет и того, что свыше.
Он закинул ноги на бортик кровати, чтобы не запачкать чистые простыни, откинулся на спину с лицом, полным блаженства и умиротворения, будто это была самая мягкая перина из всех существовавший.
– Боль – это просто боль, – еле различимо проговорил Август, тотчас усомнившись в сказанном.
– Ошибаетесь, – ответ звучал в привычном "воздушном" тоне. – Без боли нет жизни. Прислушайтесь к себе. Быть может, и в Вас где-то теплится живородящая боль... Уверен...
И эти слова потянули немедля в сон, в самую его глубь, увлекая за собой всё дальше и дальше.
А откуда-то сверху доносились тихие звуки шагов...
Боль была.
Много боли.
X. Знакомые черты
«... Кристофер Дэйн, король Лазумии, будучи четырнадцатым в порядке душ совершил печально известный поход через Бердские горы, созывая армию для войны с Кельской Империей. Половина его войска полегла от адских морозов и тягот пути. Сам Кристофер намеренно сорвался в пропасть, когда узнал о гибели своей младшей сестры - инфанты Луизы, которая скончалась во время родов от большой кровопотери. Тогда на свет появился их совместный ребенок...»
_________
Когда-нибудь Элиас завянет, как и прочие цветы в саду; когда-нибудь его цикл оборвется, и бесконечные весны да зимы, сменяющие друг друга подобно рассвету и закату душевных сил, навсегда закончатся, оставив после себя лишь засохшие корни в окаменевшей от времени земле. По крайней мере, Ревиаль видел свою кончину именно такой. Не человеческой. Людская смерть в любом своём роде и проявлении уродлива, тяжела и ничуть не возвышенна. Болезненна и ядовита для всякого ближнего и чуждого. Элиасу же хотелось раствориться бесследно, не оставив после себя ни единого круга на воде мироздания.
В саду всё имело своё место. И все имело место быть. Здесь жизнь обретала конечность, а вместе с нею и смыслы. Пусть и неявные, порой блёклые и размытые, но простые, как истина. Здесь не существовало давящих изнутри мыслей: природа не терпит мук, тут же восстаёт против ненавистного раздражителя, как подымается с колен разгневанная мать, защищающая своё дитя. Наверное, потому она поглотила Элиаса, напрочь привязав его к себе спокойствием и постоянством — единственным, что сама имела. Когда-нибудь он отсечет эту "пуповину", а пока она всё ширилась и крепчала, становясь больше чем излишком, чем-то сродни руке или ноге. Чем-то вне воображения. Чем-то телесным.
Материальным.